Ведьмак - Анджей Сапковский

— Добрый вечер, кхе–кхе, ваше превос…

«Люди — тени», — прочитал Дийкстра титульный лист рукописи, который бесцеремонно поднял с пола. — «История секретных королевских служб, Орибастусом Джиафранко Паоло Ройвеном, магистром, написанная»… Ох, Ори, Ори. Старый мужик, а такие глупости…

— Кхе–кхе…

— Я пришел попрощаться, Ори.

Ройвен удивленно взглянул на него.

— Видишь ли, верный друг, — продолжал шпион, не дожидаясь, пока секретарь прокашляет что–нибудь путное, — я тоже стар, и получается, что тоже глуп. Вякнул одно слово одной особе. Только одной и только одно… И оказалось, что это на одно слово и на одну особу больше, чем требовалось. Послушай как следует, Ори. Ты их слышишь?

Ори Ройвен, широко раскрыв удивленные глаза, отрицательно помотал головой. Дийкстра минуту молчал.

— Не слышишь, значит. А я слышу. Во всех коридорах. Крысы бегают по третогорскому граду, Ори. Идут сюда. Приближаются на мягких крысиных лапках.

* * *

Они возникли из тени, из тьмы. Черные, в масках, проворные как крысы. Стражники и охранники из вестибюля свалились, не застонав, под быстрыми ударами стилетов с узкими гранеными клинками. Кровь текла по полам третогорского замка, разливалась по паркету, пачкала его, впитывалась в дорогие венгербергские ковры.

Они шли по всем коридорам, оставляя за собой трупы.

— Он там, — указав на дверь, сказал один. Черный шарф, закрывающий лицо до глаз, приглушал голос. — Туда он вошел! Через канцелярию, в которой работает Ройвен, вечно кашляющий хрыч.

— Оттуда нет выхода. — Глаза другого, командира, горели в прорезях черной бархатной маски. — Из комнаты за канцелярией другого выхода нет! Там нет даже окон.

— Остальные коридоры под охраной. Все двери и окна. Он от нас не уйдет. Он в ловушке.

— Вперед!

Двери поддались под ударами ног. Сверкнули стилеты.

— Смерть! Смерть кровавому палачу!

— Кхе–кхе? — Ори Ройвен поднял над бумагами голову с близорукими слезящимися глазами. — Слушаю вас. Чем могу, кхе–кхе, быть полезен?

Убийцы с ходу разбили дверь в личные апартаменты Дийкстры, пробежали по комнатам, словно крысы обнюхивая закоулки. Со стен полетели гобелены, картины и панно, кинжалы рассекали шторы и обивку.

— Его нет! — крикнул один, влетая в канцелярию. — Нет его!

— Где? — крикнул вожак, наклоняясь над Ори и сверля его взглядом сквозь прорези в черной маске. — Где этот кровавый пес?

— Нету его, — спокойно ответил Ори Ройвен. — Сами же видите.

— Где он? Говори! Где Дийкстра?!

— Разве, — кашлянул Ори, — сторож я, кхе–кхе, брату своему?

— Подохнешь, старик!

— Я человек старый, больной и страшно уставший. Кхе–кхе. Я не боюсь ни вас, ни ваших ножей.

Убийцы выбежали из комнаты. Исчезли так же быстро, как и появились.

Ори Ройвена не убили. Они были заказными убийцами. А в полученных ими приказах об Ори Ройвене не было ни слова.

Орибастус Джианфранко Паоло Ройвен, магистр права, провел шесть лет в различных тюрьмах, его непрерывно допрашивали сменяющиеся следователи, выпытывали о самых различных, зачастую вроде бы бессмысленных вещах и делах.

Через шесть лет освободили. К тому времени он уже был совершенной развалиной. Цинга лишила его зубов, анемия — волос, глаукома — зрения, астма — дыхания. Пальцы обеих рук ему сломали на допросах.

На воле он прожил неполный год. Умер в храмовом приюте. В нужде. Забытый всеми.

Рукопись книги «Люди — тени, или История секретных королевских служб» пропала без следа.

* * *

Небо на востоке посветлело, над взгорьями разлился белый ореол, предвестник зари.

У костра уже долгое время стояла тишина. Пилигрим, эльф и следопыт молча глядели на умирающий огонь.

Тишина стояла и на Эльскердеге. Воющий упырь замолк, наскучившись напрасным воем. Воющему упырю пришлось наконец понять, что трое сидящих у костра мужчин за последнее время видели слишком много ужасов, чтобы обращать внимание на вой какого–то там упыря.

— Если нам предстоит странствовать вместе, — неожиданно сказал Бореас Мун, глядя в рубиновые уголья костра, — то надо кончать с недоверием. Давайте оставим позади все, что было. Мир изменился. Впереди новая жизнь. Что–то кончилось, что–то начинается. Впереди…

Он осекся. Кашлянул. Он не привык к таким речам, боялся показаться смешным. Но его случайные спутники не смеялись. О, Бореас чувствовал прямо–таки исходящую от них доброжелательность.

— Впереди перевал Эльскердег, — закончил он уже более уверенно, — а за перевалом — Зеррикания и Хакланд. Перед нами дальний и опасный путь. Если мы пойдем вместе… Отбросим недоверие. Я — Бореас Мун.

Пилигрим в шляпе с широкими полями встал, выпрямился во весь свой гигантский рост, пожал протянутую ему руку. Эльф встал тоже. Его чудовищно изувеченное лицо странно искривилось.

Пожав руку следопыту, пилигрим и эльф протянули друг другу правые руки.

— Мир изменился, — сказал пилигрим. — Что–то кончилось… Я — Сиги Ройвен.

— Что–то начинается. — Покрытое шрамами лицо эльфа искривило что–то, что по всем признакам было улыбкой. — Я — Вольф Исенгрим.

Их рукопожатия были краткими, крепкими, можно сказать, даже взволнованными. Какое–то мгновение это походило более на рукопожатие перед боем, нежели на жест согласия. Но всего лишь мгновение.

Догорающее полено в костре выстрелило искрами, скрепляя событие радостным фейерверком.

— Сожри меня черти, — Бореас Мун широко улыбнулся, — если это не начало настоящей дружбы.

Глава 11

…как и других Верных, так и св. Филиппу оклеветали, приписав оной, будто действует она во вред королевству, якобы подстрекает народ к беспорядкам и мятежам, будто будоражит люд и готовит переворот. Вильмериус, еретик и сектант, первосвященником себя самозванно поименовавший, святую схватить повелел и в узилище темное и ужасное бросил и там мучил хладом и смрадом, требуючи, дабы она в грехах оных призналась и выдала бы тех, коих поучала. И показал Вильмериус св. Филиппе струментарий различный, для пыток предназначенный, и грозился зело. Святая же токмо в лицо ему плюнула и в содомии его обвинила.

Повелел тогда еретик от одежды ее освободить и нагую бычьими жилами сечь без пожаления и под ногти иглы вбивать. И все пытал и взывал, дабы от веры своей и богини отреклася. Но токмо рассмеялася святая и присоветовала ему удалиться.

Повелел тогда оный еретик святую на пыточную лавку укласть, по всему телу железными острогами и крючьями рвать и бока ее свечами палить. Но хоть была она таковыми жестокостями мучаема, являла святая в смертном теле бессмертную терпеливость. И ослабели палачи, и с превеликим страхом отступилися, но Вильмериус грозно оных сгромил и велел, дабы оне далее мучили и десницы свои зело крепко прилагали. И тогда почали святую Филиппу железами раскаленными палить, члены из суставов выбивать и груди женские клещами рвать. И в муках таковых, не признавшись ни в чем, скончалась святая мученица Филиппа.