Мир, где тебя нет - Марина Дементьева

— Как скажете, госпожа, — отозвался Илле и, коротко поклонившись, возвратился к амбарам, отчего Диане сделалось несколько не по себе.

Её глупое предвидение молчало, точно взяло себе отдых за откровение для Ниери.

Город был выстроен таким образом, что все дороги устремлялись в центр, как бы деля на ломти почти идеально круглый пирог. Найти святилище также было делом несложным, не заметить такую махину, у входа в которую толпился люд самой разной степени благообразности, попросту невозможно.

Диана попыталась припомнить, когда в последний раз слышала отсчитывающий время колокол ратуши, но не сумела. Огляделась, но паланкина Ниери, кажется, нигде не было видно. Опасаясь опоздать на встречу, обошла очередь прихожан и паломников, медленно втягивающуюся через створку храма (вторая оставалась закрытой). Назвала своё имя следящим за порядком стражам в безрукавных коттах с разделённым на четыре доли кругом Многоликой поверх кольчуг. Герцогиню беспрепятственно пропустили, отворив для неё дверцу в запертом створе, и даже любезно сопроводили вглубь сооружения, туда, где в храмах располагается амвон, а здесь, весь в золотом, цвета Многоликой, свечении, был тот самый грот, песчинка в сравнении с настроенной вокруг него громадой.

Дар хранил молчание, немое, как эти стены.

У самого грота, как с амвона, вещал местный жрец с длинным благообразным лицом. Парчовое его одеяние, бесформенное и бесполое, не гнулось от обилия золотого шитья, и жрец, казалось, может стоять в этом почти не прилегающем к телу коробе, даже подогнув ноги. Веско кивая и прикрывая лучащиеся отеческим состраданием глаза, жрец смиренно вещал о необходимости веры, о сплочённости и братстве в эти смутные времена, о мужестве и прочих, в общем и целом, правильных и нужных вещах, но Диане его речь небезосновательно виделась составленной под диктовку сверху.

В храме было тепло, почти жарко от многолюдия, и Диана, стоявшая в первых рядах внемлющих, переступала с ноги на ногу, радуясь тому, как к коленям и ступням приливает тепло. Вопреки её впечатлению, слушатели принимали речь жреца, не чуя политической подоплёки. Говорил он складно, грамотным и в нужных местах цветистым, чтоб не заскучали, языком, а этого уже было немало для убеждения. Благообразный его и несколько отрешённый вид, как если бы жрецу и впрямь ничего не стоило, отринув предельскую суету, перекинуться парой слов с божественной покровительницей, довершал дело.

Жрец (или Нолан) дальновидно не называл вещи своими именами, но давал понять, какое поведение угодно Многоликой. Кто-то сокрушённо ахал, угнетённый приближением бедствий; жрец скорбно кивал головой и простирал к людям руки в негнущихся рукавах, словно намереваясь обнять их в этом нарочитом жесте.

Следующим номером программы выступал некий святой человек. Если тот и был жрецом, то ему не посчастливилось подвизаться при таком богатом храме, как этот. Одежда его имела сходство со жреческой только бесформенностью и несуразностью кроя, а о святости намекал разве что болтающийся на впалой груди знак Хозяйки.

Этот всклоченный неопрятный человечек взял совсем иной тон выступления. Заскучавшая в ожидании Ниери и несколько разомлевшая от тепла и духоты Диана в изумлении вслушалась в непрерывный поток обвинений и изобличений, что понёс плюгавого оратора, как кобыла, которой под хвост угодила колючка. Куда смотрел герцог Нолан или его люди, впустив в прибыльный храм, где над душами властвует герцогский карманный жрец?

Святой человек начал с того, что в исступлении разбил все положения речи оппонента. Изрядно поражённый таким поворотом жрец что-то тихонько внушал выступающему, но тот уже не на шутку раздухарился. На ропот младших жрецов, бестолково столпившихся за старшим, он обращал ещё меньше внимания.

Одно было ясно: дураком "святой человек" не был, и живо раскусил, куда забирает велеречивый жрец.

— Предел незыблем и извечен! — шумел проповедник, мелко трясясь и так брызгая слюной, что люди из первых рядов, всё больше знатного происхождения, попятились. — Многоликая Хозяйка в безбрежной милости своей не допустит гибели любезного своего творения!

Из прочувствованного выступления следовал призыв не поддаваться лживым посулам некрепких в вере отступников, будто "незыблемый и извечный" Предел способна поколебать надуманная угроза. Тех, кто распространяет их, он припечатал "ересиархами" и ещё несколькими громкими эпитетами. Сеятелями смуты он видел ведьмаков и в отношении их совершенно перестал стесняться в выражениях, а брызги слюны полетели ещё дальше.

"Святой человек" призывал отменить противозаконную чёрную десятину, эту "кормушку для нечестивцев", и в этом-то моменте налогообложения, по-видимому, коренилась его ненависть к магам. Вскользь проехавшись по владетелям, покровительствующим "богомерзким колдунам", человечек дошёл до "вожака ведьмацкой кодлы", и почти пункт за пунктом повторил все сплетни, что уже были донесены до ведома кармаллорской герцогини устами дочек Одетт. Правда, святой человек несколько затруднялся с определением: скачет ли молодой Магистр верхом на демонах, коих в его расположении набралось уже целое стадо, или же и сам является выходцем из Бездны, но подобные тонкости мало заботили просветителя замороченных умов.

По его словам выходило, что алчный Магистр — чернокнижник, распутник и еретик, а тёмные твари, которых трепещет Предел, — единственно порождения его злого разума, бесплотные миражи и кошмары, что развеются одной лишь силой истинной веры да знаком Хозяйки. Они не способны повредить возлюбленным творениям Многоликой, потому как единственное зло Предела — это и есть Магистр и его псы-ведьмаки.

Там, у грота, вместо заходившегося "святого человека" и совершенно потерявшего лицо местного жреца, Диана наяву увидела их — четырнадцать тел, укрытых чёрной тканью, и Демиана с онемевшим от боли взглядом.

— Ну уж нет, — очнулась она. — С меня хватит. — Забытым ощущением внутри всё содрогалось от соприкосновения с чем-то невыразимо мерзким. Развернувшись, она принялась продвигаться сквозь плотно стоящую толпу. — Довольно... Пропустите.

Несколько мужчин в нарядных упландах и женщин в высоких головных уборах чуть посторонились. Дальше теснился люд попроще: богатые горожане, что, имея достаток не меньший, нежели высшее сословие, по статусу могли позводить себе бархат лишь для отделки воротов дублетов или женских поясов... Диана не успела достаточно углубиться в их ряды, потому что в какой-то момент толпа, сплотившись в единый организм, слитно всколыхнулась, как если бы кто-то качнул блюдо с пудингом. Дрожь прошлась по смешавшимся рядам, плеснула на стены святилища, кажущегося уже не таким обширным.

Ловушка не бывает просторной.

Диана обернулась. Увязнув в плотной массе, это было непросто, как и двигаться против направления движения толпы.

Из зева грота, обтёсывая лоснящиеся бока, выдвинулась тварь размером с телка. На неровном камне остались влажные потёки; аромат курений и плотный запах разогретых тел перебила вонь застоялой воды, перегноя.

Нечисть звучно принюхалась; утопленные в череп, почти неразличимые её глаза казались скорее рудиментом. Диана узнала эту веретёнообразную морду, и в тот же миг поняла, что хуже быть не может.