Крылья империи - Владимир Коваленко

Конечно, когда цель — сомкнутая линия, стена из тел, целиться особенно и не приходится. Вот и не беспокоились фельдцейхмейстеры. А вот если линии — жидкие, пули летят мимо. И ядрами стрелять бесполезно — не тот кегельбан. За пять сотен шагов хорошо видно, когда пушку пробанят, сунут заряд и снаряд, поднесут пальник, и казаки прилягут на родную землю, пропустят чугунный шар над головой. А потом встанут и спокойно перестреляют орудийную прислугу. А картечь на пятьсот шагов не летит. В такой ситуации полезны только бомбы. Или гранаты. Различаются эти полые снаряды только по весу. Мелочь, до пуда — гранаты. Те, что весом в пуд и тяжелее, — те бомбы. Так что все австрийские полковые пушки можно смело записывать в гранатометы. Потому как из полковой артиллерии во всей Европе — один шуваловский однокартаунный единорог пудовыми барынями плеваться умеет. А такие есть только у русских полков — и то не у всех, а если и есть, то только по одному. Этакий последний довод русского полковника. В других странах такими аргументами пользуются только генерал-аншефы с хорошим осадным парком…

А граната сама по себе не взрывается. А старый добрый фитиль можно и заплевать, и описать, как голландский патриотический мальчик, да и просто прилечь, пока горит, и пропустить осколки над головой. Есть и современное средство — дистанционная трубка. Очень хорошая вещь. Позволяет разрывать бомбы на нужной секунде — даже и в полете. Над головами. Эффектно. Эффективно. Только мало таких трубок. Дороги они. Мануфактур, их производящих, — мало. Потому трубки эти — поштучно в полковой описи.

И со складов их точно так же выдают — поштучно. Вашему полку — пятнадцать на всю кампанию. А ваш не глянулся начальству на последнем смотре — вам только десять…

Так что артиллерии Мирович тоже не боялся. Одно было средство против его жидких линий.

И вот оно явилось и, развеваясь ментиками, понеслось вдоль тракта. Гусары!

Вот только гусар было немного, и лошади у них были измучены переходом, и задора в их атаке было немного. А жидкие линии Мировича — они для линий были жидкие. А как цепи весьма густы. И длинный ножевой штык вполне позволял колоть конных. Вторая сомкнулась с первой, сжались в одну — и устояли. И отбили. И в спины стреляли, хоть и попадали иной раз в конские зады. И снова рассыпались для перестрелки.

А потом с тыла налетели пандуры, обошедшие наконец завалы, и смяли, и изрубили. Кое-кто еще прятался за плетнями, стрелял из кустов… Их долго, с азартом ловили. Мирович, как и в давешнюю баталию с поляками, отбился от своих. И вот не повезло. Пуля, прогулявшаяся по его голове, была явно венгерская — пандуры стреляли не хуже казаков, и ружья у них были свои. Не хуже охотничьих!

Среди звуков немецкой речи узнался знакомый, лающий. Тембенчинский. Друг и покровитель. Неужели вытащит?

Мирович разлепил глаза. Перед глазами, приминая к земле дурманные летние стебли, обрисовались пара кавалерийских сапог и пара штиблет. На пряжках у штиблет были огромадные бриллианты. А в мягкой коже сапог красовались узкие прорези для когтей.

— Ну вот, князь, захватывающий предмет нашего с вами разговора уже и очнулся. Так что перестаньте говорить об атамане Мировиче в третьем лице.

— Василий, ты как себя чувствуешь?

А как такую дрянь словами выразишь?

— Могло быть и лучше, — проскрипел Мирович, переворачиваясь на спину.

— Если бы пуля пошла ниже, — хмыкнул беседовавший с Баглиром Сен-Жермен, — голова бы у вас не болела.

— Ротой лезть на два полка, днем, в чистом поле… Чему я тебя учил? — вступил и сам Тембенчинский.

Он сердито поджимал перья на голове, всячески показывая, что Мирович его разочаровал. И заслуживает разжалования из гетманов обратно в адъютанты.

— А почти получилось.

— Почти, друг мой, на войне не считается, — грустно улыбнулся Сен-Жермен, он тоже был разок почти победителем. — И заметьте: если бы я не подоспел, вас бы уже повесили.

— Спасибо. А то и так повесят?

— Ну если очень хочешь… — Баглир стал чем-то неуловимо похож на князя-кесаря.

Румянцев нарушителям своих инструкций тоже щедро обещал повешение. И временами обещания держал. А иногда веревку заменял орденом. И инструкции исправлял.

Мирович возмущенно помотал головой. И пожалел об этом — виски вспыхнули болью. На его страдальческую мину, впрочем, Тембенчинский внимания не обратил. Или счел уместным в благородном обществе фиглярством. В Сен-Жермене нашлось чуточку сочувствия. Но не к Мировичу.

— Вы, Василий Яковлевич, очень дорого обошлись князю, — заметил он, объясняя сердитый вид Баглира. — А именно в две трети Мазовии. Собственно, все польские земли, занятые русскими. Кроме Варшавы.

— Ее, к сожалению, забрал себе король Фридрих.

— Не забрал, а выменял на коридор от Курляндии до Кёнигсберга.

— А что, Суворов даром ее штурмовал? Зато, Василий, земли восточнее Буга остаются за нами. А главное — мы с графом вдруг оказались союзниками. И если договоримся — возможно, под императором Петром реже станут взрываться кареты, как давеча.

— Я не слышал о таком взрыве! — удивился Сен-Жермен.

— Это потому, что адскую машину из-под задней оси вынул один из кирасир. И за город вывезти успел. А вот сам в сторону отойти — нет. Тем не менее сейчас мы совместно делим Речь Посполиту. И делаем это в дружбе и согласии, а за куски грыземся исключительно словесно. Кстати, у графа это семейная традиция — делить Польшу. От дедушки…

Сен-Жермен покачал головой — сразу одобрительно и укоризненно. Мол, все-то вы разнюхали. Но болтать-то зачем?

— А никто не подслушивает. Разве только Василий Яковлевич — но ему ведь тоже интересно, и он тоже кирасир. Кстати, дружище, ты знаешь, что кирасиры теперь — только наш аналитический отдел? А остальных переделывают в карабинеры. Получается вроде тяжелых драгун — тот же панцирь, тот же палаш, да еще и винтовка со штыком. То есть нарезной карабин, конечно. А что до предков нашего собеседника — история действительно интересная и очень романтическая. Настоящая сказка восемнадцатого века. И как настоящая сказка века нынешнего, она теряется началом в прошедшем — семнадцатом…

Семиградье. Название серебристо-звенящее, что на русском языке, что на немецком — Сибенберген. По-венгерски — Эрдели. А можно и на латыни — Трансильвания. Карпатские мохнатые хребты, впитывающие жаркое летнее солнце виноградники. Красное сухое вино. Красная кровь — кровь турок, кровь немцев, кровь хозяев края — венгров. Кровь и пот крестьян — влахов, с которых три хозяина дерут по три шкуры на брата. Кусочек земли, сразу неприступный и лакомый. И местные князья, которые восставали — то против Османской империи, призывая на помощь австрийцев, то против Священной Римской, призывая турок, в очередь платя дань тем и другим. А когда усталые сюзерены перестали рвать друг другу чубы за право заполучить в подчинение неверного вассала — тогда князья Семиградья повели себя как полноправные монархи, заключали в своих высоких белостенных замках союзы и вели войны. И шведский король не брезговал называть горного князя братом, пусть и младшим. А брандербургский курфюрст, прадед великого Фридриха, сам набивался в младшенькие, слал подарки и любезные письма. В одном из них он обещал поделить Речь Посполиту между Швецией, Бранденбургом и Семиградьем. Почему-то такие дела принято проделывать на троих!