Чернее черного - Иван Александрович Белов

С тех пор как покинули Луневку, паства богини росла неудержимо и быстро. Теперь в огромном доме-храме, посреди встреченного на пути городка, проживало больше сотни женщин возрастом от крикливых младенцев до древних старух. Дети Матери, так отныне они называли себя. Всеблагая не знала различий, и каждая была равна перед ней, достаточно было поклоняться владычице и отринуть ложных богов. Все остальное тонуло в любви.

Анна улыбалась, вспоминая, как волокли телегу с Матерью через деревни и села; навстречу выходили бабы, срывали одежду, украшали себя венками из полевых цветов, бусами и цветастыми лентами и присоединялись к процессии, обнаженные, гордые, пьяные от счастья и вожделения. Шли с песнями и танцевали без удержу, к вечеру останавливались на опушках, разжигали костры и ночь напролет славили Мать, сгорая без остатка в горячем пламени любовных утех. С рассветом запрягались в телегу и шли дальше, не ведая ни тоски, ни усталости. Анне хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась, век бы так идти и идти, упиваясь свободой и радостью. Причастностью к чему-то неизмеримо большему, чем написанная на роду бабья доля.

Но любая дорога рано или поздно приходит к концу или остановке на длинном пути. Для растущей свиты Великой Матери остановкой стал городишко Ушерск. Мать загодя приказала покрыть телегу охапками полыни, зверобоя и дикой мяты, надежно приглушив колдовство. В город прошли безо всяких проблем. Стоило возу с Матерью остановиться возле дома местного бургомистра, как его жена выползла встречать на коленях, отдав Детям и терем, и двор. Мать повелела набираться сил и ширить число верующих, готовиться к походу в большие города – Ладогу, Новгород, Псков, – где паства разрастется до десятков тысяч созванных Матерью душ. А еще Мать искала камень, когда-то висевший у нее на груди. Требовала нести ей самоцветы, но какие самоцветы у нищих крестьян? Первые нашлись только в Ушерске, жена бургомистра вручила Матери целую горсть. Всевеликая осмотрела камни, заворчала и просыпала на пол. Самоцветы хрустнули под копытом. Поиски было велено продолжать.

Анна смирилась в ожидании свершения истинной цели и присоединилась к благовестницам, избранным Детям, отправленным Матерью бродить по улицам города. Благовестницы заводили разговоры с местными бабами, рассказывали о Вселенской любви, о щедрых дарах, о богине, несущей людям истинный свет. О жизни, где не будет никакого греха. Не будет горя, страданий и ненависти. Люди поначалу шарахались, кричали всякие гадости, помоями обливали, двух благовестниц побили, но Великая учит терпению, и потихонечку ушерские красавицы потянулись к Матери в храм. С каждой новой прихожанкой силы богини росли и семя, которым она оделяла своих возлюбленных, не иссякало.

Анна бродила по городу с раннего утра и изрядно озябла. Вот тебе и лето. Намокшая рубаха противно липла к голому телу, туго обтягивая бедра и грудь. Анна чувствовала жадные взгляды проходивших мимо мужчин, но на окрики не отвечала. Мать учит, что мужчины испорчены от природы, похотливы сверх меры и все поголовно лжецы. То ли дело женщины – чистые и безгрешные, рожденные нести любовь и свет этому темному миру.

Анна приметила в открытой калитке тощую тетку с острым носом и медово пропела:

– Здравствуй, сестра, а я к тебе с разговором.

– Пошла прочь, гадина, – огрызнулась тетка. – Выискалась сестричка. Знаю я вас, блондите тут, задами сверкаете. Пошла прочь! Еще увижу – космы повыдергаю!

Она с грохотом захлопнула воротца и скрылась из виду. Анна пожала плечами. Не понимают люди своего счастья, страсть как трудно выводить недоверчивых из темноты. Ну ничего, малая капелька точит скалу. Анна поплелась дальше по улице и вдруг увидела симпатичную девку лет пятнадцати, одетую в какую-то невообразимую рвань, едва прикрывающую худое бледное тело. Босые ноги переминались в грязи; глаза, обведенные темными кругами, смотрели на Анну, странно блестящие, наводящие на мысли о болезни и голоде. Бродяжка или беженка, коими в то лето полнились новгородские проселки и города. Немного ласки, немного тепла, щепотка надежды, и девка с легкостью вольется в число почитательниц Матери. Анна заторопилась, увидев, как девка медленно уходит в проулок.

– Эй, милая, постой! – окликнула Анна.

Девка обернулась, тонкие губы тронула рассеянная улыбка, и бродяжка исчезла за углом дома. Анна прибавила шагу и зашлепала напрямую через мутные лужи, подобрав подол рубахи выше колен. Лишь бы не упустить! Но девка никуда не делась: тоненькая фигурка застыла в глубине узенького проулка, опустив плечи и склонив голову. Проход, зажатый с двух сторон почерневшими от времени и непогоды заборами, оканчивался заваленным ветками тупиком. Резко пахло мочой, в сырой траве валялась дохлая крыса со вспоротым животом.

– Эй, слышишь меня? – позвала Анна, нашаривая в сумке на поясе кусок сухаря, и скорее почувствовала, чем услышала, что за спиной возник кто-то опасный и злой. Она резко повернулась и успела увидеть две высокие черные тени. Ее грубо схватили и накинули на голову воняющий мышами мешок. Анна рванулась, вскрикнула и тут же подавилась воздухом, получив удар прямо в живот.

– Молчать! – приказал тихий уверенный голос. – Пикнешь – убью.

Анна послушно умолкла, чужие руки бесцеремонно шарили по телу, сжали грудь и скользнули по внутренней стороне бедра. Словно коровенку ощупали на торгу. Она вдруг вспомнила несчастную Буренку, оставленную на произвол судьбы, казалось, целую вечность назад. Как она там? Жива или нет?

– Справная баба, – хмыкнул второй голос.

– Не до забав, – ответил первый. – Да и порченая она, побойся, Силантий, греха.

– Не согрешишь, не покаешься, – буркнул Силантий.

У Анны от страха и неизвестности подкосились ноги, и она осела на коленки. Что за люди? Чего хотят? Сердце неистово прыгало. Старый мешок чуть пропускал размытый коричневый свет. Мать всеблагая, спаси…

– Тебя как зовут? – миролюбиво спросил тихий голос, и от миролюбия этого по спине побежала леденящая дрожь.

– Фроськой, – брякнула Анна, сама не зная зачем.

– Не смей врать мне, сука.

От затрещины у Анны помутилось в глазах и брызнули слезы.

– Анна, – призналась она, будто это имело значение.

– Ты, Анечка, не ерепенься, и все закончится хорошо. Сколько вас в доме бургомистра?

– Много, милостивец, ой много, всех не сочтешь.

– Не шути со мной, тварь.

От нового подзатыльника у Анны чуть не оторвалась голова.

– Не знаю. – Она притворно захныкала. – Грамоте не обучена, цифирь не ведаю. Сотня, а может, и две.

– Понятно. – Очередного удара не последовало. – Откуда пришли?

– Отовсюду, милостивец, со всех концов, крупинка к крупиночке собрались. – Анна сжалась, готовая вынести любую пытку во славу Матери всеблагой.

– Что за секта у вас? Голубочки, духовары, янковцы, богомилы, сатаньщики? Кто?

– Не секта мы, – обиделась Анна. – Свет истинной