Мертвый разлив - Сергей Иванов

– На полцентнера либо больше. Ещё та крыска!.. Хорошо, одна.

– Посмотреть бы.

– В следующий раз прихватим с собой камеру, – засмеялся он, – и попросим их сесть поплотней, в два ряда. А затем поставим перед ними сыр.

– Сыр-то зачем? – не поняла Юля.

– Для улыбки… Ладно, мы отвлеклись. Так как там насчёт души?

– Что ли, расписку дать? Так я могу, даже и кровью, – вот только месячных дождёмся, ладно?

– Ну, как хочешь, – безразлично сказал Вадим, откидываясь в кресле. – Чаю ещё налить?

Не дожидаясь ответа, он наполнил обе чашки до краёв.

– Ладно, чего ты? – сказала Юлька. – Уж пошутить нельзя!

– Да ради бога – кто бы возражал.

– Ну ладно, чего мне надо делать, а?

– Прежде всего: прекратить выпендрёж. Я ж не Тим, на это не клюну.

– Уже прекратила. Дальше?

– Раздеться. Совсем.

– Ну наконец! – оживилась девушка, спешно принимаясь за дело. – Я свежевымытая, ты не думай.

– Я что, похож на мыслителя?

– То-то, что похож! – Хихикнув, она уселась голым задом на столик, чуть не в посуду, и с усилием принялась стаскивать с себя тесные джинсы. На всякий случай Вадим убрал от неё подальше дымящиеся чашки и блюдо с пирожными. Затем, прикинув, освободил столик от прочей снеди.

– Дальше что? – слегка задыхаясь, спросила Юля. – Ложиться? Где?

– Сначала встань. В полный рост, сколько наберётся.

– Хочешь провести ревизию налички? – догадалась она. – Да пожалуйста, чего мне скрывать!

Подобрав под себя ступни, девочка распрямилась прямо на столике, затем широко расставила ноги и закинула руки за голову, будто сдавалась блюстителям.

– Ну, – спросила она, глядя на Вадима исподлобья, – какие ваши впечатления?

– Замечательные.

– А поконкретней?

– Ножки – прелесть, – не спеша заговорил Вадим, – попка – загляденье, талия – обзавидуешься, «хороши также грудь и улыбка»…

– Ладно, кончили расшаркиваться! – хмуро распорядилась Юля. – Давай по существу.

– А если по существу, то какой из тебя боец, сама подумай? – со вздохом сказал он. – Это только в кино подобные милашки запросто прошибают кулачками стены. И даже не в кулачках загвоздка – их-то ещё можно укрепить. А вот с прочим что делать? Когда лупишь рукой, по телу будто волна проходит, разгоняясь от ступней через несколько мышечных поясов и суставных узлов, пока не ударяет в кулак. А у тебя волна погаснет уже на талии – про плечи и локти даже не вспоминаю…

– Чего ж делать-то? Мне надо!

– Если у тебя и поднакопилось мясцо, то лишь на бёдрышках да ягодичках. Наверно, бегаешь много?

– Точно, – подтвердила девочка и похвалилась: – Я ещё та лошадь, не угонишься!.. И танцевать люблю.

– К тому же растяжку я тебе обеспечил, – добавил Вадим. – Так что главный упор придётся делать на ноги.

– Лучше бы – между.

– Ладно, ложись.

– Где?

– Да здесь же, где сидишь.

Послушно девочка разлеглась на прохладной столешнице, забросив руки за голову. Длины столика как раз хватило ей от локтей до коленок, а предплечья и голени свисали, немного не доставая до пола. Повернув голову, она посмотрела на хозяина – с надеждой и опаской.

– За кого меня принимаешь, – полюбопытствовал он, – за колдуна?

Юля молча кивнула.

– Ну, дожил!.. И не боишься?

На этот раз она не шелохнулась.

– Что же, trust me и лови кайф – если сможешь.

Поднявшись, Вадим «аккуратно, но сильно» привязал её запястья и лодыжки к ножкам столика, словно бы специально предназначенного для ритуальных распятий. (Видел бы её сейчас Тим!) Потушив верхний свет, он установил по сторонам её талии и меж колен три высоких мерцающих свечи, добавляя сцене мрачного уюта и торжественности. Затем снова спросил – больше для очистки совести:

– Так ты на всё готова?

– Абсолютно!

– Тогда держись.

Сходив на кухню, Вадим вернулся, неся в одной ладони горку натёртого сыра, в другой – нахохленного притихшего мышонка. Увидав зверька, Юля содрогнулась, но тут же закусила припухлую губку. А чего она ожидала – что он будет резать над ней чёрного петуха?

– Теперь представь, – заговорил Вадим, – будто это и есть тот громадный, хищный, напавший на нас Крыс-людогрыз, гроза тёмных Подземелий, и попытайся понять его, проникнуться им – может, даже полюбить… Не передумала?

– Н-нет, – выдохнула она.

Небрежно Вадим рассыпал по её озябшим животу и груди сырные стружки, а поверх вздрагивающего пупка усадил бесстрашного мыша, для начала тут же принявшегося умываться. Приподняв лицо, девочка уставилась на кухонного зверя, задеревенев всем распятым телом, и в её взгляде читалось что угодно, кроме понимания и любви.

– Расслабься, – тихонько посоветовал Вадим, в два приёма сбрасывая с себя одежду. – Что тебе ещё остаётся?

Присев позади Юли, он взял её небольшую голову, мягким нажимом уложил обратно и склонился над ней – глаза в глаза. Затем сдвинул руки вперёд, локтями подперев Юлин затылок, а ладони осторожно разместил на нежных грудках – просто для лучшего контакта.

– Слушай меня, девонька, – зашептал монотонно, не разрывая взглядов. – Мне не нужны ни твоё подчинение, ни твоё поклонение, ни твой страх, ни твоя любовь – только доверие, ничего больше. Я не господин тебе и не раб, я частица твоя, как и ты – моя. Проникнись этим и откройся. Все мы зависим друг от друга и все – разные…

Слова этого импровизированного заклинания мало что значили, важно было только настроить сознание Юли надлежащим образом, а «колдовать» она будет уже сама. Малышка и ждала от Вадима чего-то подобного, какой-нибудь складной красивой сказочки, он почти читал этот текст в её глазах, словно на суфлёрном экране, – но девочка-то принимала его бормотание за истинное колдовство!

Вадим и сам не заметил, как его шёпот, постепенно набирая силу и выразительность, превратился в негромкий, сдержанный, мелодичный плач, странный гибрид мужских рыданий с песней, не свойственный ему ни по стилю, ни по характеру, но тем сильнее впечатливший единственную слушательницу. Слов в этом сонге-плаче («этот стон у нас песней зовётся») уже не осталось – только энергетика чистых эмоций.

Как видно, сегодняшние гонки, вкупе с привычным уже дневным приёмом сотрудников, изрядно потрепали злосчастное мысле-облако, сколько Вадим ни отстранялся, – а может, именно поэтому. Однако его хватило, чтобы протянуться к Юле и обволочь её сознание словно бы туманом. Она действительно открылась Вадиму, однако глубоко проникать он не стал: во-первых, его туда не звали; во-вторых, это и не требовалось. Всеми доступными средствами Вадим выстраивал в чужом сознании некое подобие собственного, отпечаток или матрицу, чтобы укорениться там накрепко и уже по этому мостику, протянувшемуся между двумя подобиями, устремить жизне-силу, будто плазму по ионизированному каналу.