Vita Nostra - Марина и Сергей Дяченко

Сашка промолчала. Они сидели рядом, понурившись, почти соприкасаясь головами.

— Я хотел бы, Сашка, когда-нибудь встать — и осознать, что не боюсь ничего. Я устал.

— От страха?

— Да. Каждую секунду…

— И сейчас?

— Боюсь.

— Чего?

— Завтра прийти в аудиторию… Что там на первой паре, английский? А тебя нет. Тебя вообще нет в жизни, потому что ты осталась…

Костя не договорил. Сашка, повинуясь почти материнскому побуждению, положила ладонь ему на плечо:

— Не бойся. Я постараюсь. Завтра ты придешь в аудиторию, я скажу тебе «спасибо»…

Затопали ноги в коридоре, и дверь распахнулась. На пороге стояла не Лена и не Вика — на пороге стояла Женя, красная, как помидор, в махровом халате, с белыми от злости глазами.

* * *

Город Торпа был усыпан снегом. Дома стояли в светлых капюшонах, надвинутых на жестяные козырьки; воздух увлажнился и потеплел. Завтра будет оттепель, вспомнила Сашка. Оттепель и порывистый ветер.

Она купила батарейки в ларьке возле почты. Все, что там были. Сто штук; продавщица бегала за ними на склад, а Сашка до копейки потратила деньги, оставшиеся от последней стипендии.

Она вернулась к себе в комнату. Надела наушники. Положила кулек с батарейками под кровать. Вытащила запылившийся конверт с золотистым диском, защелкнула крышку плеера, включила первый трек.

А потом второй.

Восемнадцать треков разной длины. Восемнадцать отрезков чужого молчания. Давящего. Равнодушного. Отрешенного. Восемнадцать разновидностей молчания, партитура полной тишины.

Летели на пол севшие батарейки, Сашка ставила на их место другие; тишина становилась все плотнее. Закладывало уши. Сашка смотрела в темноту.

В середине ночи она была уверена, что у нее три руки. Третья росла откуда-то из области грудины. Ее тело утратило очертания, раздулось и едва помещалось на кровати; ее тело лезло из рамок, как дрожжевое тесто из кастрюли. Она терпела, стиснув зубы; последовательность из восемнадцати треков повторялась раз за разом, проходили часы…

Она не заметила, как заснула. Спокойно и глубоко, не снимая наушников.

* * *

Солнечный свет бил сквозь окно без занавески, падал на пыльный линолеумный пол. Простыня казалась старым парусом, вся в квадратиках переплетенных нитей. Одеяло сползло, квадратное отверстие пододеяльника делало его похожим на туз бубен. Сашка удивилась, как много можно заметить одновременно.

Она повернула голову. Шея ворочалась с трудом. Комната подрагивала, будто отражение в воде под порывами слабого ветра. Постели соседок были пусты, кое-как накрыты покрывалами. Первая пара — английский…

Который час? Какой сегодня день?!

Время, единицы времени, значки. На тумбочке, в старом блокноте, записана важная информация, сдвоенный код, время суток, четыре символа один за другим… Вечерние индивидуальные занятия с Портновым…

Потому что сегодня вторник.

Сашка повернулась на бок, потянулась к тумбочке — и увидела свою руку.

Она закричала. Вместо крика получился хрип. В горле клекотало. Сашка села на кровати; что-то отчетливо хрустнуло. Обе ее руки были подобием механических протезов, сделанных из слоновой кости и обтянутых полупрозрачной, ослепительно-белой кожей. Она поднесла правую ладонь к лицу, сжала пальцы; шестеренки, проворачиваясь, разорвали кожу и вылезли наружу острыми иголками. Боли не было.

Сашка с трудом поднялась. Пол не качался под ногами, но голова казалась очень большой. А ощупать ее этими новыми, белыми, механическими руками Сашка боялась. Вдруг что-то сломается?

Колени почти не гнулись. Ступни казались деревянными. Сашка дохромала до стола, нашла зеркальце. И закричала — захрипела — опять.

У нее в глазах не было ни зрачков, ни радужки. Только белки в красных прожилках. Сашка отшвырнула зеркало, но продолжала себя видеть; теперь оказалось, что она смотрит не глазами. Всей кожей лица, голых локтей, шеи; трясясь, она стянула футболку и увидела комнату кожей спины. Сняла спортивные штаны, в которых уснула вчера, вместе со штанами соскользнули и трусы. Теперь каждая точка ее тела видела картину, и, складываясь, они образовывали мир-без-Сашки. Ее тело — белое, тощее, трясущееся посреди захламленной комнатушки общежития — было единственным пространством вне этого мира.

По ее коже пробегали искры. Робкие огоньки, будто скатывающиеся капли. Маленькие молнии. Из-под оболочки, местами почти прозрачной, проступали вены, капилляры и волокна мышц — таинственный лес. Очень чесалась спина; что-то происходило с позвоночником — он похрустывал, подвижный, живущий собственной жизнью.

Она услышала шаги в коридоре. Осознала, что уже поздно. Две первые пары прошли, и заканчивается обед.

Две пары и обед нового дня! Она вырвалась из кольца, она сделала… Что-то… И что-то случилось с ней.

К ее двери подходили — снаружи. Белыми руками она схватила швабру, стоящую в углу, и просунула древко в дверную ручку. И в ту же секунду в дверь постучали — это был стук Егора, быстрый, уверенный: тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Саня? — в голосе Егора были и напряжение, и беспокойство. — Ты дома?

Швабра-задвижка дернулась — дверь пытались открыть.

— Сашка? Алло?

— Я…

Голос звучал жутковато. Сашка прокашлялась.

— Ты что там, заболела?

— Да, — сказала Сашка. — Я заболела и сплю.

— Послушай, — сказал Егор, приблизив, по-видимому, губы к замочной скважине. — Надо поговорить.

— Я… не могу. Я плохо выгляжу.

— Плевать, — сказал Егор, в его голосе было нетерпение. — Переживу. Открывай.

— Не могу. Потом.

Пауза. Егор, наверное, оглядывался; наверное, он чувствовал себя идиотом — вот так стоять посреди коридора перед запертой дверью.

— Впусти меня. Что я тут торчу, как дурак!

— Не могу, — прохрипела Сашка. — Я… сплю.

— С кем? — после коротенькой паузы спросил Егор.

Она попятилась от двери. Она понимала, что сейчас надо сказать что-то остроумное, пошутить, будто бы в ответ. Но она так растерялась, что не могла ничего придумать.

— Ну ладно, — тихо сказал Егор.

И она услышала, как удаляются его шаги по коридору.

* * *

Она надела перчатки, чтобы скрыть свои руки. Она надела самые черные колготки и самые плотные джинсы. Два свитера один на другой. Теперь она видела мир только кожей лица, и картинка получалась привычной, хотя и неполной.

Ее темные очки не были достаточно темными, чтобы скрыть белые слепые глаза. Тогда она нарисовала глаза фломастером на веках. Трудно и неудобно было ходить с закрытыми глазами, но ничего лучшего она не могла придумать.