По эту сторону фронта - Владислав Конюшевский

– Так быстро они не очухаются. Вон тот подраненный и тот, которого ты срубил, по-видимому, удачно стояли во время взрыва хлопушки, поэтому хоть что-то видели, когда за оружие хватались. А остальные – как кроты сейчас. Да и звуковой волной их всех приложило неплохо…

– Точно. Но и нам повезло, что это схроны, а не бункеры с противогранатными поворотами и большой площадью.

Шах кивнул и, закончив скручивать руки очередному «языку», доложил:

– Все. Веревка закончилась.

– Держи мою.

Кинув напарнику кусок стропы, я свистнул:

– Фьюить! Эй, наверху! Давай сюда двоих! – И пробурчал под нос: – Не командирам же эти туши таскать…

Стоящие сверху и давно ждущие эту команду бойцы через несколько секунд оказались рядом и сноровисто принялись оттаскивать упакованных «языков» к выходу. Увидев среди спустившихся кимовского парня, которого мы оставили на дороге, я спросил:

– О! Вы уже здесь? Быстро бегаете!

– А, – тот отмахнулся, – добежали-то мы быстро. До плеса. А куда точно идти, поняли лишь когда первый взрыв услышали.

– Ладно, тогда дальше разбирайтесь здесь сами. Пленных и оружие наверх. Барахло – тоже. А мы потопали… Пошли, Марат!

Выбравшись из этой норы, я с удовольствием закурил и молча принялся рассматривать, как «невидимки» шустро растаскивают извлеченных из-под земли поляков подальше друг от друга и тут же приступают к «потрошению». В принципе пленные ломались недолго. Уже через три минуты мы знали, кто именно их командир, а еще через пять – Томаш Заремба начал давать показания – что, где и как. Правда, главдиверсант свои слова периодически перемежал стонами и воплями насчет того, что «я ослеп», но после подбадривающих тычков продолжал исправно выдавать информацию.

Слушая его, я мысленно гладил себя по голове и делал страшные глаза Шарафу. Ай да мы! Ай да молодцы! Вычислили все четко и правильно! Ведь поляки собирались обстреливать аэродром именно из Nb.W 41! Мы только в количестве ошиблись – эти ухари планировали использовать две установки Nebelwerfer. Ну чтобы наверняка. И установили его не на поляне, а прямо в речке. В пяти километрах от аэродрома, оказывается, есть небольшая отмель и вымытый грот на крутом берегу. Вот в этом гроте и спрятаны сейчас реактивные установки. А для стрельбы их планировали выкатить на отмель и, шарахнув прямо с воды (благо директриса получалась почти вдоль русла и берега не мешали), быстро свалить.

Разузнав все это, я вызвал Болотникова вместе с его гвардией и, передав им схрон для подрыва, затребовал машины, оставленные нами в лесочке. То есть не все машины, а один грузовик. До той излучины отсюда километров десять, а я уже настолько умотался за эти дни, что бегом их преодолевать просто ломы. Да и пленных – не на себе же нести? Кстати, этих пленных до сих пор продолжали колоть на предмет еще каких-нибудь неучтенных диверсионных групп. Те орали, плакали, но были единодушны в своих показаниях – было две группы. Одна – наблюдателей, а вторая – непосредственно стрелков. Больше здесь никого нет.

Порадовавшись этому факту, я уже хотел было выдвигаться встречать машину, но тут вспомнил про потерянно стоящего под охраной Мищука. Хлопнув себя по лбу, подошел к нему и, отпустив бойца, сказал:

– Вот и все, Тарас Богданович. Позвольте вас поблагодарить за помощь.

Хуторянин только вздохнул, когда я пожал его руку, но это было еще не все:

– Вы учтите, что вас будут вызывать на допрос. Я, разумеется, передам все необходимое вашему уполномоченному НКВД, только расследование могут вести другие люди. И для них я сейчас напишу записку. В ней изложу, что вы сразу согласились сотрудничать с органами и что я вас завербовал. Поэтому арестовать вас, не ставя в известность меня, у них не получится. А арестовать я не дам… И еще… – С сомнением поглядев на мужика, на всякий случай поинтересовался: – Надеюсь, у тебя больше нет неучтенных родственников? А то вляпаешься очередной раз, я помочь уже не смогу…

Мищук замотал головой, я же, сев на поваленное дерево, стал писать спасительную для него бумагу. Печати, конечно, не было, но один черт следователи на цидулю с такой подписью плюнуть не рискнут и все равно, в случае ареста Тараса, поставят полковника НКВД Лисова в известность. Обязаны поставить. А там и посмотрим, у кого глотка громче и рука волосатей. Но, будем надеяться, до таких крайностей дело не дойдет.

Дописав, я вырвал листок и отдал его стоящему напротив человеку. И тут Мищук удивил меня еще раз. Взяв бумагу, он снял свою кепку и низко поклонился. Мля… Вот тебе и хуторской валенок. Нет, я всегда говорил, что они только с виду тормознутые, а на самом деле еще нам фору дадут в смысле соображалки. Вот и сейчас Тарас отлично понял, что за бумагу я ему дал. Выпрямившись, Мищук посмотрел на меня странно заблестевшими глазами и твердо сказал:

– Спасибо вам, товарищ командир. Я этого век не забуду!

Смущенно хмыкнув, я ответил:

– Ты не меня не забудь, ты о семье своей помни. И еще… – Хуторянин уставился на меня, ожидая продолжения. – Ваш уполномоченный – Смирнов, нормальный мужик. Я с ним говорил, поэтому знаю. Ты уж ему помоги, по возможности. А то стрельнут в него из кустов, а на его место урода какого-нибудь пришлют. Сам ведь знаешь, как это бывает – жизнь на местах зависит не от людей в Кремле, а от того, кто рядом эту власть представляет…

Мищук еще раз кивнул, причем с таким выражением, что я понял – за Смирнова он теперь горой стоять будет. Хуторянин ведь всю благодарность, что хотел бы вывалить на меня, отдаст уполномоченному. Отдаст, только потому что это мой знакомый «москаль». А благодарными селяне быть умеют. И добро помнят, впрочем, так же, как и зло…

Ладно, теперь за дело! Ободряюще хлопнув по плечу Мищука, я повернулся и, глядя на собравшихся «невидимок», которые уже построили «языков» в короткую колонну, скомандовал:

– Шагом марш, к дороге!

Выйдя к обочине, мы еще минут двадцать ждали грузовик, а потом, после недолгой езды, оставив на хуторе хозяина и забрав оттуда группу Шмеля, покатили осматривать замаскированные реактивные минометы.