Горячие ветры Севера. Книга 2. Полуденная буря - Владислав Русанов

Славные скакуны вырастали на сладких травах Повесья. Карие и серые в яблоках, вороные и гнедые, рыжие и буланые. Тонконогие, с крепкими маленькими копытами и длинными шеями. Сильные и неутомимые в походе. Понятливые и злые в бою. Старики утверждали, что ведут начало табуны от сидских скакунов, захваченных в бою еще в незапамятные времена Войны Обретения.

Веселины не прятали свое богатство от соседей. Торговали конями и с Трегетреном, и с Ард'э'Клуэном, в Приозерную империю табуны гоняли. По меньшей мере раньше, до Последней войны и запрета императора Луция на торговлю с северными королевствами. Но как ни пытались лошадники этих земель развести веселинскую породу у себя, им не удавалось. Не получалось, и всё тут. Нет, жеребцы исправно крыли маток. Те в урочный час приводили хорошеньких, здоровых жеребят. Молодняк подрастал, набирал силы и резвости. Но… Той силы, резвости, понятливости и преданности хозяину, что были в избытке у выросших в Повесье лошадей, их потомки, увидевшие свет в чужедальних краях, не получали. А веселины только посмеивались в бороды. Или секрет какой знали? Знали и никому не говорили. Или вовсе не было никакого секрета, а просто — трава, вода и воздух Повесья.

Правда, приедь кто пожить в ватаге лошадников на повесских землях, очень скоро разобрался бы, что выводились у них в табунах и не очень резвые, и не шибко разумные животные. Настоящих скакунов, сесть на какого любой король или воинский начальник почтет за величайшую милость, находилось один на десяток. Счастье, коли больше. Счастье и огромная прибыль табунщикам и всему роду. Таких коней называли милостными. И тому названию давали несколько объяснений. Во-первых, величайшая милость Матери Коней, защитнице и покровительнице лошадей и тех людей, кто жизнь с ними связал. Во-вторых, красивый, разумный помощник каждому мил — и вождю рода, и простому воину, и табунщику, и купцу. А в-третьих, частенько вожди веселинских родов, награждая верных соратников славным конем, тем самым являли свою милость людям.

Не всякий скакун рождался и вырастал милостным. Коней, к которым не столь добра Богиня, веселины звали сумными — от сумы или вьюка. Вроде и не способны ни на что большее, кроме как вьюки возить. Но, вопреки обидному названию, ездили на сумных лошадях и верхом — простые воины, дружинники вождей небогатых родов, сами же табунщики, простой люд.

А кроме милостных и сумных, различали в Повесье еще товарных, или поводных, лошадей. Этих уже и конями никто не звал, только лошадью. Их рождалось немного — одна-две на десяток жеребят. Выделялись поводные лошади крепкой костью, большой силой да малым разумом. Учить их под седло заездчики считали себе дороже и приучали только к повозкам. В конце концов, кто-то же должен и телеги тягать. Не всем же королей возить.

Но запримеченный Прискором жеребчик-двухлеток, похоже, годился под седло самого вождя вождей Властомира. Или любого из приближенных к нему бояр, навроде Зимогляда, королевского дядьки. Либо Беримира, ведавшего в Весеграде казной и расходами.

Светло-рыжий, почти золотой, а в лучах солнца так и совсем литая игрушка, подобная фибулам, какими скрепляют отвороты плащей на груди родовитые мужи. Высокая холка, сильная, самую малость седловатая спина, сухие ноги с длинными бабками. Шея тонкая и гибкая, увенчанная широколобой горбоносой головой. На вольном выпасе, в табуне жеребят-ровесников, Золоток, как прозвали его табунщики, выделялся непринужденной легкостью движений, поразительной резвостью и недюжинным разумом. Даже для коней, почитавшихся в Повесье едва ли не как священное животное.

Всё лето Прискор приглядывался к шустрому Золотку. Старался подсмотреть и на водопое, и в пробежке, и в играх и шуточных по малолетству драках с прочими жеребчиками. А с началом яблочника пристал к старшему ватажнику, дядьке Сохачу: давай, мол, сами попробуем заездить красавца, а старейшинам и вождю рода, седобородому Родиславу, покажем уже под седлом. В том табунщики видели великую славу и честь. Выявить, определить и подготовить для воинской службы молодого милостного коня не всякому удается. К ним и подход другой. И спрос, ежели попортили по нерасторопности или излишнему усердию, больший. По голове старейшины не погладят.

Вот потому-то Сохач мялся-ломался, как ржаной медовый пряник, находил десяток причин, чтоб не ответить настырному коневоду.

Коней пригнали на зимник, разбили на гурты, разделили по просторным левадам. В каждой — с десяток кобыл и один жеребец-производитель. Жеребых кобыл разместили отдельно, поближе к низкому, крытому дерном дому, где собирались зимовать табунщики. Молодых жеребчиков позагоняли в более тесные загородки — годовичков, двухлеток и трехлеток, не объезженных в прошлом году по какой-то причине. Их предстояло приучать потихоньку к недоуздкам, к человеческим рукам, голосу, запаху двуногих хозяев.

Вот тут Прискор и взялся за своего любимца. Хотелось, ну очень хотелось парню-веселину взрастить и заездить первого в своей жизни милостного. Пусть даже уйдет он потом к вождю рода, быть может, и к самому Властомиру. Не беда! Главное — неизъяснимое наслаждение общения с умным, сильным и красивым зверем.

Пожилой, много повидавший на своем веку Сохач в конце концов сдался. Разрешил парню заниматься конем по собственному разумению.

Сказать, что Прискор обрадовался, — ничего не сказать. Просто до щенячьего поскуливания в восторг пришел. Загнал Золотка в отдельную леваду. Каждый день прикармливал с рук душистым сеном, свежевыкопанной на маленьком огородике, разбитом неподалеку от зимника, морковкой, тяжелыми глыбами темно-серой, матово поблескивающей соли-лизунца. Подолгу разговаривал с ним, оглаживал, разбирал пальцами спутанные пряди длинной гривы.

Когда конь перестал дичиться, Прискор надел ему на морду кожаный недоуздок. Прочный, но легкий. Поначалу Золоток тряс головой, силясь сбросить ни с того ни с сего облепившие голову ремешки. Два дня не подходил к вероломному и коварному человеку. Потом привык. И к запаху, и к прикосновению полосок кожи к шерсти. А утром третьего дня потянулся губами к соляному камешку в руках Прискора.

Теперь парень мог, разговаривая с конем, лаская ладонью играющую червонным золотом шею, придерживать любимца за недоуздок. Осторожно, чтобы не обидеть, двумя пальцами. Даже пытался провести скакуна рядом с собой четыре-пять шагов. Золоток баловался, подтанцовывал на шагу и прихватывал зубами рукав домотканой рубахи.

Тогда начал Прискор приучать коня к чистке. Тер плотно скрученным соломенным жгутом шею и холку, спину и бока, круп и ноги. Жеребчик не сопротивлялся. Да и как тут сопротивляться, когда лето только что миновало, а с ним всякие-разные жужжащие кусаки — и кровососущие, навроде слепня, и тростицы, откладывающие под кожу яички. Вся шкура еще зудит. Вот Золоток разве что только не мурлыкал от удовольствия. А так и глаза закрывал, и уши прижимал не хуже кота.

Снимая пыль и засохший пот с лоснящейся шерсти, веселин старался посильнее надавливать на спину и холку, заранее приучая к давлению седла. Несколько раз клал чистую холстинку на загривок коня. Золоток быстро избавлялся от помехи. Одним подергиванием кожи, словно отгоняя назойливого овода. Но с каждым днем всё больше и больше привыкал к человеческим рукам, доверял, полагался на двуногого товарища.