Пещера - Марина и Сергей Дяченко

Она долго вылизывала ложбинку, на дне которой тек ручеек. Осушала языком крохотное русло и терпеливо ждала, пока оно увлажнится снова; Пещера молчала, но в самом ее молчании сарне чудился страх. Пещера ждала пришельца с хлыстом – если он открыто появился однажды, то почему бы ему не прийти снова?

И он пришел. И чуткие уши сарны снова оказались бессильны.

Смотреть в глаза – значит нападать; сарна содрогнулась, когда ее рассеянный взгляд угодил в ловушку другого, холодного, бесстрастного взгляда. Взгляда-приказа.

Он шел на двух ногах. Он шел не как хищник – как хозяин; он шел прямо к ней, и в опущенной руке его было блестящее, как вода, изогнутое, как клык, острие. Он шел не охотиться и не сражаться – он шел убивать.

Сарна не двинулась с места. Потому что если с хищником можно вступить в игру за свою жизнь, если с хищником все решает погоня – то этот, который шел к ней сейчас, не бы настроен играть в догонялки. Его взгляд имел над ней неоспоримую власть, его взгляд приказывал стоять – и она стояла.

Только теперь она могла его слышать. Каждый шорох каждого камушка под тяжелыми шагами. Его кожа, грубая, черная, лишенная шерсти, поскрипывала и шелестела.

Похрустывали камни.

Сарна не испытывала страха. Только холод и обреченность; она откуда-то знала, что он подойдет и возьмет ее за шерсть на холке, и тогда она покорно вытянет шею, открывая горло его одинокому блестящему клыку…

Порыв ветра. Идущий сбился с шага, взгляд его выпустил глаза сарны, и она смогла посмотреть туда же, куда теперь смотрел он.

Там, чуть в стороне, в черном проеме коридора стоял другой – на двух ногах, с хлыстом в опущенной руке.

Сарна вжалась в камень. Между теми двумя будто ударила искра – такая, которую даже в самой дикой скачке никогда не выбьет из камня даже самое быстрое копыто.

Тот, что шел убивать сарну, открыл рот и издал сложный, ни на что не похожий звук, от которого шерсть на спине у сарны поднялась дыбом.

Тот, что стоял в проеме, покачал головой и ответил. Тогда тот, что был с одиноким клыком, крикнул, и сарна прижала уши – такой болезненной волной раскатился его крик по коридорам Пещеры.

Тот, что стоял в проеме, негромко и прерывисто выдохнул, и тот, что кричал, сразу умолк.

И потянул откуда-то хлыст – из себя, из кожи. Теперь в одной руке у него был клык, а в другой – кожистый хвост, дрожащий, живущий собственной жизнью.

И снова шагнул к сарне – но тот, что стоял в проеме, одним движением загородил ему дорогу. Встал между сарной и тем, кто шел ее убивать.

Тот, кто шел убивать, молча выбросил перед собой руку с хлыстом; тонкий трепещущий ус должен был потрогать противника за горло, но тот, что стоял между сарной и ее смертью, успел уклониться, поднырнуть под хлыст и поймать его черной и грубой, лишенной шерсти рукой.

Мелькнул блестящий, как вода, клык. Тот, что шел убивать, никак не желал отказываться от этого своего намерения; поддернув противника к себе, он вдруг ударил его ногой в колено, и так внезапно и сильно, что противник не устоял.

В следующую секунду хлыст того, кто шел убивать, оказался на свободе. Сарна смотрела, оцепенев; тот, что упал, снова успел увернуться от удара.

Сарна видела, как, сплетясь, два хлыста затрещали голубыми острыми искрами. Светом, подобного которому не было в Пещере. Как две фигуры заметались, завертелись, будто в брачном танце, но не похоть правила ими – ярость; соприкасаясь, хлысты исторгали синий огонь, и от негромкого треска шерсть на спине сарны поднималась дыбом. Она перестала различать, что из соперников шел убивать ее, а кто встал между нею и смертью – оба они казались одинаково чудовищными. Ей мерещилось, что сам воздух, рассекаемый хлыстами, дрожит и хочет бежать отсюда, утечь ветром – прочь…

И сарна поняла, что свободна и может бежать тоже.

И стук копыт, отражаясь от стен Пещеры, показал ей, где выход.

* * *

Рыбаку, встреченному ей уже после полудня, она не стала ничего объяснять. Тот и не требовал объяснений – молча свернул свои удочки, погрузил Павлу в свой рассыпающийся от ветхости фургончик и отвез в поселок, где женская часть его семейства – жена, невестка, дочь и внучка – принялась сочувственно качать головами, готовить Павле ванну, еду, постель и сменную одежду, а Павла тем временем добралась до телефона, сняла трубку и замерла, слушая далекий услужливый гудок.

Ее мутило.

Произошедшее в Пещере помнилось ясно, так ясно, как никогда. По яркости с этим видением могли соперничать разве что первые встречи Павлы и Ковича – настырный сааг, атакующий трижды…

Она всегда знала о существовании егерей. Но никогда не верила, что ее лично это каким-то образом коснется.

Егеря уничтожают бешеных, опасных особей. Тех, чья жажда убийства превосходит биологическую целесообразность.

За что хотели убить Павлу?!

Впрочем, а зачем ее пытались похитить?

Стоп, стоп, стоп. А пытались ли ее вообще похищать? Не было ли это муторное приключение изначально задумано, как инсценировка? Цепь инсценировок, начало которым положил сааг, так напугавший Павлу в студии…

Вернее нет. Началось раньше. Все эти курточки на размер больше, мертвые тела на фонарных столбах, говорящие собаки…

Все началось, когда Павла встретилась с Тританом.

Кович говорил… Впрочем, для Ковича все, что ни происходит в жизни – всего лишь театр, естественный либо рукотворный.

А вот можно ли инсценировать… происходящее в Пещере?

Или для человека, подсунувшего Павле плюшевого саага, возможно все?..

Тритан, тебе невозможно не верить, но и верить тебе…

Павла тупо смотрела в телефонные кнопки.

– Кушать готово…

Это жена рыбака. Взволнованная и заботливая.

– Спасибо… мне бы сперва позвонить…

– Ну, звоните…

Павла перевела дыхание и набрала номер.

Долгие гудки. Неужели его нет?..

– Алло, – женский голос.

– Будьте добры, – Павла прокашлялась, – позвать господина Ковича.

– Он на репетиции, – женский голос чуть удивлен, трубка ложится на рычаг; короткие гудки заставляют Павлу сильнее сжать зубы. Новый звонок.

– Алло…

– Будьте добры, – Павла сама поразилась металлическим ноткам, прорезавшимся в ее голосе, – позвать господина Ковича с репетиции. Скажите, что его зовет Павла Нимробец.

Длинная пауза.

– Минуточку.

Интересно, сколько стоит в этой дыре минута междугороднего разговора? Не разорит ли она радушных хозяев?..

В трубке жили отзвуки чужого мира. Шаги и хлопанье двери, и отдаленные аккорды, и совсем уже далекий смех…