Реквием - Лорен Оливер

Сбитый с толку медведь отступает еще на дюйм.

— Я сказала — прочь! — Я разворачиваюсь и пинаю ближайшее дерево, и на медведя сыплется кора. Медведь колеблется. Он по-прежнему не понимает, что происходит, но больше не рычит. Я приседаю и подбираю первый попавшийся камень, а потом встаю и швыряю его в медведя. Камень с глухим стуком бьет зверя под левое плечо. Медведь взвизгивает и пятится. А потом разворачивается и исчезает в зарослях, словно черная меховая клякса.

— Ни хрена себе! — вырывается у Алекса. Он громко, протяжно выдыхает, наклоняется и снова выпрямляется. — Ни хрена себе…

Адреналин и сброшенное напряжение заставляют его забыться. На мгновение новая маска спадает, и из-под нее выглядывает прежний Алекс.

К горлу подкатывает тошнота. Я думаю про уязвленные, полные безысходности глаза медведя, про глухой удар камня по его плечу. Но у меня не было выбора.

Таковы законы Диких земель.

— Чокнуться можно. Ты чокнутая. — Алекс качает головой. — Прежняя Лина бежала бы куда глаза глядят.

Ты должен быть крупнее, сильнее и круче.

Меня затапливает холод, а в груди кирпичик за кирпичиком растет стена. Он не любит меня.

Он никогда меня не любил.

Все это было ложью.

— Прежняя Лина умерла, — отрезаю я, потом прохожу мимо него и иду обратно по оврагу, к лагерю. Каждый шаг дается мне все труднее. Тело тяжелеет так, словно я превращаюсь в камень.

Бей, или ударят тебя.

Алекс не идет за мной, и я не жду, что он это сделает. Мне плевать, куда он пойдет, останется ли он в лесу на всю ночь, вернется ли он когда-либо в лагерь.

Как он сказал, все это — и забота тоже — в прошлом.

И лишь почти дойдя до палаток, я снова начинаю плакать. Слезы текут ручьем, и мне приходится остановиться и присесть. Мне хочется, чтобы все чувства вытекли со слезами. На мгновение я даже думаю, что проще всего было бы вернуться обратно, пойти прямиком в лабораторию и сдаться хирургам.

«Вы были правы. Я ошибалась. Уберите это».

— Лина!

Я поднимаю голову. Джулиан выбрался из своей палатки. Должно быть, я его разбудила. Волосы его торчат под самыми неожиданными углами, словно сломанные спицы в колесе. Джулиан бос.

Я выпрямляюсь, вытирая нос рукавом трикотажной рубашки.

— Все в порядке, — говорю я, все еще всхлипывая. — Все нормально.

С минуту Джулиан стоит там, глядя на меня, и я готова поклясться, что он знает, почему я плачу, и все понимает, и все будет хорошо. Он раскрывает объятия.

— Иди сюда, — говорит он тихо.

Я бросаюсь к нему со всех ног. Я буквально влетаю в него. Джулиан ловит меня и крепко прижимает к своей груди, и я снова отпускаю поводья, позволяю рыданиям течь через меня. Джулиан стоит, и бормочет что-то мне в волосы, и целует меня в макушку, и позволяет плакать об утрате другого парня, парня, которого я любила сильнее.

— Извини, — повторяю я раз за разом, уткнувшись ему в грудь. — Извини. — От рубашки Джулиана до сих пор пахнет дымом костра, лесной подстилкой и пробуждающейся весной.

— Все в порядке, — шепчет он в ответ.

Когда я немного успокаиваюсь, Джулиан берет меня за руку. Я следую за ним в темную пещеру его палатки. Палатка пахнет так же, как его рубашка, только еще сильнее. Я падаю поверх спальника, и Джулиан ложится рядом со мной, окружая меня, словно морская раковина. Я сворачиваюсь в этом пространстве — теплом, безопасном — и позволяю последним слезам по Алексу течь по моим щекам, а с них — наземь и куда-то прочь.