Жемчужный узел - Дарья Прокопьева

девушек, но сейчас это превратилось в кошмар. Она не могла и шагу ступить без его ведома, обязана была или постоянно сидеть в своей комнате, или отчитываться о желании даже просто пройтись по коридору. И пускай отец приглядывал за ней исключительно из благих побуждений, к концу второго дня эта забота не вызывала в Лизавете ничего, кроме раздражения.

В результате она заперлась в спальне и с самого утра притворялась спящей. Когда отец стучал, Лизавета что-то невразумительно мычала и говорила, что безмерно устала. До сих пор он смиренно уходил, довольный хотя бы тем, что дочь остается за закрытыми дверями, но Лизавета была уверена: еще раз, другой – и он ворвется внутрь, думая, что ее либо прокляли, либо подменили.

Мучения, перенесенные в этом странном путешествии, не поколебали веры отца в водяного. Наоборот, он стал более нервным, подозрительным. Когда они вместе спускались, чтобы отужинать, он волком смотрел на других постояльцев, будто подозревал в них приспешников нечисти. Постояльцы отвечали тем же, и вот уже Лизавета сама не желала выходить наружу – вчера даже согласилась, чтобы отец сходил один, а ей потом принес на подносе всяческой снеди. Он был доволен таким исходом, считая, что оставляет ее в безопасности.

Но добровольное заключение возымело обратный эффект. В обычно кроткой Лизавете проснулся дух противоречия. Пока он проявлялся лишь в запертой изнутри двери, но краем сознания она уже чувствовала, как подступает другая затея – еще более смелая, дерзкая.

Она задумала сбежать.

Ненадолго и недалеко – на большее Лизавете не хватило бы смелости. Но она мечтала о свежем воздухе, о чистой воде, о подлинном одиночестве и спокойствии, которое обычно находила в своей спаленке в отцовском доме. Со временем мечта эта превратилась в непрекращающийся мысленный зуд: стоило прикрыть глаза, на мгновение отдаться раздумьям – и Лизавета представляла себя снаружи, на крыльце у входа или в небольшом дворике рядом, дышащей полной грудью, умывающейся ледяной колодезною водою.

План созрел быстро. Отец, не отходивший от нее днем, вечером быстро проваливался в сон. Сквозь тонкие стены Лизавета слышала его зычный, раскатистый храп – будто гром гремел вдалеке. Она не сомневалась: за таким храпом и не услышишь, как тихонечко заскрипит соседняя дверца, как проскользнет кто-то мимо комнаты, как сбежит по ступеням.

Одно останавливало Лизавету – нежелание предавать отца. А ведь это она и собиралась сделать сейчас, лежа на узкой кровати на забытом Богом постоялом дворе и бессмысленно пялясь в щербатый потолок, будто надеясь, что трещинки в нем начнут складываться в какие-то знаки.

Знаков не было. Храп не прекращался.

И Лизавета не выдержала. Она вскочила с постели и заметалась в поисках шали. Та отыскалась в дорожном сундучке, куда Лизавета бросила ее в сердцах, узнав, что во время их «пряток» ей запрещено даже выйти на улицу. Теперь шаль пригодилась. Завернувшись в нее покрепче – жара жарой, а ночью дул прохладный ветерок и вовсю жужжали комары, – Лизавета, стараясь не думать о том, что делает, медленно открыла дверь. Та протяжно заскрипела.

Лизавета застыла. На долгое, мучительное мгновение повисла тишина.

Но вот в коридор опять прорвался размеренный храп. Лизавета выдохнула – когда только успела задержать дыхание? – и осторожно скользнула наружу. Половицы молчали под ее ногами.

Шаг, еще шаг. На лестнице Лизавета ускорилась, в полупустой трапезной внизу – почти побежала, преследуемая взглядами засидевшихся допоздна незнакомцев. Возможно, они думали, что она бежала от них, ей же казалось – она бежит от самой себя. От тихой, послушной девочки, чей страх обидеть отца завел ее невесть куда, в это неприятное, ужасное место. Как она хотела вернуться в прошлое и отказаться следовать за ним!

Входная дверь распахнулась. Лизавета перешагнула порог, вдыхая воздух полной грудью, и… закашлялась.

Ветра не было – были лишь жара и пыль, оседающая на коже. Но даже они оказались в радость Лизавете, больше двух дней проведшей в вынужденном заключении. Здесь, на пороге постоялого двора, в алом свете почти скрывшегося за горизонтом солнца она почувствовала себя такой свободной, какой не была даже дома, в городе.

Нарушать запреты оказалось очень, очень приятно.

Она с жадностью огляделась, чувствуя непривычную радость от возможности видеть хоть что-то, кроме четырех стен, будь то коновязь, конюшня или задремавший поодаль мальчишка с соломинкой во рту. Взгляд Лизаветы ненадолго задерживался на всем, куда падал: на кривой дороге и обрамлявших ее редких деревьях, на темных окнах приземистого постоялого двора и не до конца закрытой двери, из-за которой доносились голоса. В свежих впечатлениях она нуждалась едва ли не больше, чем в свежем воздухе, и теперь хваталась за них с жаждой заблудившегося в пустыне.

Ее привлекало и широкое крыльцо, и потемневшие резные перила, и верстовой столб у самого входа. Даже заботливо поставленное у коновязи корыто для лошадей Лизавете хотелось рассматривать – так красиво играли последние лучи солнца в его мирных водах!

– Лизавета! – она услышала крик отца, но даже не вздрогнула.

Краем сознания удивилась: почему она не подпрыгнула от неожиданности, почему не кинулась оправдываться? Такое равнодушие к отцовскому голосу было ей не свойственно, и все же она даже не подняла голову. Взгляд Лизаветы был прикован к воде, такой студеной, чистой и вкусной!

Она не задавалась вопросом, откуда знает, насколько свежа водица. Лизавета видела, чувствовала, как приятно будет опустить руки в корыто, плеснуть водой в лицо, быстро собрать капли с губ. Одной этой мысли было достаточно, чтобы колени подогнулись. Манящая гладь отразила ее зачарованное лицо.

– Лизавета! – крик повторился уже совсем близко, но она не слушала.

Тонкие пальцы коснулись воды.

Глава 3

Лизавета вскочила с живостью, невиданной в последние три дня. Грудь ее тяжело вздымалась, будто от изматывающего бега, сердце неистово стучало, а руки мелко дрожали. Она была в ужасе: считанные мгновения, одно прикосновение к воде, и вот она уже в чужом, незнакомом, пугающем месте.

Было темно, вблизи не виднелось ни единого фонаря, ни одного подсвеченного окна. Единственным источником света была луна: круглая, белая, она равнодушно взирала на оказавшуюся невесть где Лизавету.

Та мелко задрожала, схватила себя за плечи. Ей было не холодно – страшно. В висках барабаном стучало: водяные существуют; отец не сошел с ума; она обещана какой-то озерной твари.

Последняя мысль заставила Лизавету поспешно отступить от кромки поросшего кувшинками озера. И тут же подскочить с перепугу – спины что-то коснулось!

Это всего лишь высокая трава. Заполошное сердце вновь начало успокаиваться, Лизавета задышала ровнее. Ей нужно было что-то решать, что-то делать. Как там говорил об этом месте отец?

Вспомнить она не успела – трава перед ней зашуршала. Лизавета замерла, широко распахнув глаза и боясь даже моргнуть. Шорох повторился, потом еще раз. Тот, кто притаился в зарослях, смотрел на нее прямо сейчас. Лизавета сама не знала, чего хочет: чтобы он высунулся наружу или ушел, так и не показавшись.

– Кто там? – не выдержав нового шороха, она все же спросила – голос зазвучал тоненько, высоко.

На этот раз трава зашумела сильнее, зашевелилась… а затем раздвинулась, явив Лизавете чью-то кудрявую макушку. Ее обладатель невнятно пробухтел, выпутываясь из зарослей, неловко подпрыгнул, зацепившись за что-то, и, наконец, выпрямился.

Мальчишка.

С пару мгновений они стояли, беззастенчиво разглядывая друг друга. Лизавета оглядела простую одежду, застрявшую в волосах травинку, хитрый прищур. Первое впечатление оказалось обманчивым: тот, кого она в мыслях назвала мальчишкой, в действительности выглядел скорее ее ровесником. Перепутала же Лизавета из-за роста – паренек был едва ли выше нее.

– Ты кто? – он заговорил первым, задиристо поднял подбородок.

Лизавета могла бы оскорбиться его фамильярности, но бояться и оскорбляться одновременно оказалось решительно невозможно – все силы уходили на то, чтобы трястись, как листок на ветру.

– Я Лад, – не дождавшись ответа, паренек сам протянул руку. – Точнее, Ладимир, но так мне не очень нравится.

Он улыбнулся, вполне дружелюбно. Лизавета растерянно перевела взгляд с обезоруживающей улыбки на его руку: паренек – Лад, мысленно поправилась она, – совсем не казался опасным. Он был похож скорее на деревенского простачка, чем на коварного водяного.

«Может, сын какого-то конюха или кузнеца», – решила Лизавета и наконец-то пожала