Имортист - Юрий Никитин

Он снова смешался, умолк. Я подождал, за столом началсятихий говорок. Я постучал снова, наступила тишина, все взгляды скрестились намне.

– Я помню, – сказал я неожиданно для всех мягко, а точто-то последние дни чересчур зол, вот-вот интеллигенция заговорит о зловещемоскале имортизма, – весной, уже солнце вовсю жарит, а народ все еще взимнем… А я решался одеться полегче первым. Иду по улице в рубашке или впиджаке, а навстречу все в пальто, шубах, дубленках. Задыхаются от жары, наменя смотрят во все глаза. Заранее знаю, что дома скажут своим: уже ходють! Изавтра все те, кто меня видел, выйдут в пиджаках вместо шуб. А послезавтра накостюмы перейдут те, кто видел тех героев.

Седых спросил осторожно:

– Хочешь сказать, что и остальные страны… могут последовать?

– А ты не веришь?

Он сдвинул плечами, голос прозвучал несколько колеблющийся:

– С победой Октябрьской революции у нас с нетерпением ждалимировой. Не повторить бы ту же ошибку…

Я поморщился:

– Последуют, но не так явно. Просто в России все всегдарезче, круче, кровавее. Но мир изменился, жаль, мало кто это заметил. Во многомнаша победа обязана именно Западу. Нет-нет, бомбардировка Югославии, захватИрака, давление на другие страны – это другое. Я имею в виду всю эту дрянь, чтоне только заполонила Запад, но и добилась победы! Добилась признания своихправ. То, что было немыслимо в начале двадцатого века или даже в середине,сейчас вот оно! Жвачник нельзя включить, чтобы не увидеть, как гомосекитрахаются. Знаете же, на Западе живут нормальные люди, только благополучие вквартирном вопросе испортило…

Вертинский поежился, я перевел на него взор, он знакамипоказал, что нем, как рыб о кухонную плиту. Или уже вовсе на сковороде.

– Извращенцев, – сказал я с нажимом, – всякийздоровый человек осуждает. И не прочь в глубине души, чтобы они все, гады,исчезли. Но вслух не говорит: политкорректность! Даже через силу улыбается ижмет руку. С публичными казнями еще круче и нелепее. Каждый или почти каждый вглубине души желал бы, чтобы преступников наказывали жестче. А за тяжкиепреступления чтоб вообще казнили. Но вот вслух… А почему молчит? Оказывается,мешают… ха-ха!.. французские гуманисты позапрошлого века и их прекраснодушныепринципы. Представляете, даже не прошлого века, а позапрошлого! Из тоговремени, когда гомосеков на кострах жгли, а ворам рубили руки. Крупному ворью –головы. Сейчас же, вспомните, все критерии размыты, а правила отброшены! Все.Не только для гомосеков. Мир должен пожрать… или пожать?.. то, что посеял. Наниве вседозволенности и распущенности взрастают оч-ч-ч-чень разные цветы.

Тимошенко сказал осторожно:

– Наш цветок, по моему глубокому убеждению, будет… всеголишь шокирующим, непривычным для остальных цветов клумбы. Но его примут. Воткак Бог свят примут!

– Еще как примут, – ответил я и жестко улыбнулся. –На казни будут с детьми ходить, как в цирк! Мороженое будут продавать, квас,пепси…

– Может быть, вход сделать платным? Все же копейка в казну…

– Нет, – отрезал я. – Эти зрелища должны бытьбесплатными. Как и вход в Третьяковскую галерею.

Несмотря на жесткие слова, налет приколизма уловили все, сготовностью заулыбались, задвигались. Когда слишком страшно или неуютно, мыпоспешно шутим, острим, придумываем анекдоты. И сразу безрадостная жизньстановится уютнее.

Я взглянул на часы, поднялся.

– Ладно, пойду президентить. Или президентствовать?.. Вамлегче, хитрецы.

Тимошенко сказал льстиво вдогонку:

– На здорового верблюда и груз… побольше, побольше.