Убить некроманта - Максим Далин

Правда, подыхал он, кажется, дольше, чем обычно кончаются висельники. Наверное, потому, что верёвка шею ломает. Но я остался не в претензии.

Нет, я не наслаждался. Думал, что в этот раз буду, но снова не вышло. Я был удовлетворён — да. Справедливо — да, поэтому правильно. Но — по-прежнему неприятно. Просто интриган, подлец и подонок, грязно подохший, как ему и положено. И всё.

Розамунда пронаблюдала. И в истерике не билась. Снова стала ужасно спокойная, даже надменная. Спокойно посмотрела, как её кобель агонизирует, а потом её вырвало. Слабая человеческая плоть всё дело испортила.

А я приказал гвардейцам отвести её в приёмную — там пол гладкий и места много.

Оскар говорит:

— Может быть, вы, мой дорогой государь, подождёте до завтра? Идёт уже третий час пополуночи. Конечно, нынче, на исходе лета, светает поздно, но всё-таки…

— Князь, — говорю, — я всё понимаю. Я даже могу отпустить ваших младших отдыхать. Но сам ждать не могу. Не терплю быть должен, особенно — Тем Самым. А то ведь они могут и сами взять, если подумают, что я выплату задерживаю.

Он не стал спорить, конечно. Только заметил:

— Я думаю, вы можете взять Рейнольда в столицу, не так ли, ваше драгоценное величество? Он не заменит Клода, конечно, он ещё молод и не слишком силён… Но он будет безусловно предан вам, добрейший государь. Морис отпустит его. Все понимают — вампир не забывает таких милостей. Он может сопровождать вас вместе с Агнессой. Если, конечно, вам не будет неприятно видеть его после…

Я посмотрел на рыжего вампира — и он кинулся к моим ногам. Я ему улыбнулся через силу и подал руку.

— Возьму, — говорю. — Я люблю детей Сумерек, Князь. Мне не будет неприятно.

— Прекрасно, — ответил Оскар. — Встаньте, Рейнольд. Можете считать, что сегодня ночью вам повезло. Сопровождайте меня в гостиную.

Дал понять, что сам на ритуал смотреть не станет и другим вампирам не позволит. Молодец, правильно.

— Оскар, — говорю, — присмотрите за Питером, пожалуйста. И чтобы никто его душу не отпустил, пока я не вернусь. Мне его душа на этом свете нужна.

Оскар кивнул и сделал Питеру знак следовать за ним. Мой бродяжка попытался было протестовать, но я никаких аргументов не принимал. Приказал уйти.

Питер уже разок покормил собой Тех Самых, думаю. Довольно с него.

Так что в приёмной я оказался наедине с Розамундой. Не в счёт же скелеты.

Она сидела на резном кресле и смотрела, как я рисую пентаграмму на полу. С занятной смесью презрения, страха и ещё чего-то — может, ожидала моей милости. Молчала. А мне и подавно говорить было не о чём. Но промолчать до конца, разумеется, не сумела.

— Дольф, — сказала странным тоном — почти капризным. — Ты не можешь меня убить. Ты должен простить меня.

— Почему? — спрашиваю. Через плечо.

— Я же твоя жена, — говорит. — Я королева. Я же королева.

— Я сегодня ночью убил, можно сказать, свою мать, — говорю. — Она тоже была королевой. И что?

Она встала, подошла.

— Не наступи, — говорю. — Знак входа в ад.

Она подобрала подол.

— Дольф, — говорит. — Ты же знаешь, что сам в этом виноват. Ты… Я… я же была так несчастна с тобой… а ты всё время надо мной издевался… ты же позволял себе любые мерзости, девок, мальчишек, трупы — а я просто полюбила… мужчину, который меня понимал… только однажды…

— Розамунда, — говорю, — сядь, мешаешь.

И тут мне ещё больше помешали. Поскольку дверь стукнула, а гвардейцы не дёрнулись, я понял, что это Питер явился. Я бросил уголь.

— Я тебе что приказал? — говорю. — Я тебя выдеру.

А он смотрит на пентаграмму — зрачки широченные. И шепчет:

— Господи, вы опять Этих зовёте? Я останусь с вами на всякий случай, а?

Я рявкнул:

— Пошёл прочь! Не зли меня.

Кивает: «Сейчас, сейчас», но не уходит. По лицу вижу — боится за меня, слишком хорошо представляет эту часть работы. Каким-то образом догадался в прошлый раз, что мне помогает его общество. Я ему улыбнулся, но говорю:

— Нет, иди, мальчик, иди. Я справлюсь.

И тут вдруг прорезалась Розамунда:

— Питер… Ты же Питер, да? Скажи своему королю, что он не должен жестоко поступать со мной. Ты же не ненавидишь женщин, верно?

Питер зыркнул на неё зло, а она продолжила, да так любезно и жалобно:

— Питер, ну что ж ты? Ведь я не сделала тебе ничего плохого, правда? И твоему государю — просто я слабая, я несчастная, я ошиблась… ведь все ошибаются…

Я подобрал свой уголёк и стал дорисовывать. Я очень хорошо помню, как думал, что закончу спокойно, пока моя шлюха пытается подлизаться к бродяге, а перед тем как открыть выход, выставлю его вон. Я не торопился. Я знал, что моего лиса ей нипочём не уболтать — он ей не простит.

Но услышал, как Питер ахнул и ругнулся за моей спиной, когда чертил последнюю линию.

Я обернулся. Питер стоял и смотрел на меня — а лицо у него было совершенно потерянное. Потерянное и беспомощное.

— Мальчик, — говорю, — в чём дело?

Он улыбнулся виновато, пробормотал: «Простите, больно что-то» — и завалился на мои руки. А меня ужас прошил насквозь, как громовой удар.

Я его встряхнул, смахнул волосы с его лица — и увидел… я часто видел это. Не ошибиться. Глаза остекленели. Но хуже того — я почувствовал.

Этот тёплый толчок. Душа отошла.

Шпилька. Волосы растрёпанные, её коса держалась на одной шпильке. Золотая роза с маленьким бриллиантом — сверху, а снизу — стальное остриё. Жарко было в замке — он остался в рубахе, где-то бросил куртку. Сквозь рубаху, под лопатку. Золотая роза — а вокруг пятно крови. Совсем небольшое.

Какой профессиональный удар, подумал я. Как точно. Как странно.

Розамунда смотрела на меня с каким-то весёлым удивлением — и вдруг хихикнула.

— Ой, Дольф, — говорит. Удивлённо и со смешком. — А это, оказывается, так легко… Вы, мужчины, так это преподносите… А это так легко! Это же даже не нож! Надо же… Я даже и не ожидала, что у меня получится!

Я подумал: он повернулся к ней спиной. И я поворачивался. И никто из нас не обратил внимания на эту шпильку. И для гвардейцев шпилька — не оружие, а королева — не боец. А мой Дар уже в этой пентаграмме — я же не ждал удара в спину… шпилькой… от жены…

Я сконцентрировал Дар на Тех Самых. А Питер… учуял… предвидел… подставился…

Боялся за меня. Почему бы? Что ему в своё время Клод говорил? Что ему Оскар сказал? Что он думал, мой бродяга?

Я его осторожно положил на пол. Вытащил шпильку — длиной пальцев шесть, очень хорошо достала до сердца и отточена отлично. Художественная работа. Я задрал рукав и воткнул шпильку в запястье.