По стезе Номана - Анатолий Радов

— Нет, — совершенно честно ответил я.

— Риттер и целитель вдвоем на одном логе. Правда, сами целители говорили, что это не символ их бедности, а всего лишь символ объединения риттерского круга и цели-тельского. Сначала Хуго'Пейна хотели лишить звания и даже казнить, но за него заступился сам папа Урбано Второй. Он неожиданно признал такую тактику правильной, ведь действительно в Зыби гибло много целителей. И сам орден признал законным, и даже даровал ему большой надел в двести кусков на юге Ольджурии. Странно, но через два года и тогдашний Повелитель вдруг проникся пониманием и, наверное, чтобы перещеголять папу, одарил орден четырьмя сотнями кусков плодородных пашен. Орден стал получать хороший доход и переименовался в орден Целебного Креста и Айны. Крест означал присутствие среди братьев риттеров из храмовников, а айна — это символ целительства. Для простых людей айна лишь цветок, но для нас это нескончаемый кладезь полезных веществ. Я тебе с собой потом сделанную из него мазь дам. Она хорошо кровь останавливает.

— Спасибо, — коротко поблагодарил я, чтобы не сбить ее с мысли.

— А когда денег стало много, целители начали сами покупать замки с прилегающими территориями и особняки в городах. В некоторых местах занялись выращиванием айкаса, в некоторых производили тирс и рошу, а потом стали ссужать деньги под прибавку. Ты, наверное, думаешь, что это плохое занятие?

— Нет.

— А многие так думают. Может быть, это и верно, — Лиона тихонько вздохнула, — но зато они стали лечить людей бесплатно. Даже в уставе своем дописали этот пункт. Каждый вступающий в орден клялся лечить любого, обратившегося с хворью, бесплатно. Разве это не перевешивает чашу с занятием ссудой?

— Наверное, перевешивает, — согласился я, вспомнив сегодняшний случай в таверне. Иногда и действительно нелегко угадать, что и чего в конце концов перевесит.

— Конечно, перевешивает, — с жаром выдохнула она. — Тысячи людей сегодня в Ольджурии не могут позволить себе хорошее лечение и многие из них умирают. А они лечили всех бесплатно, и аристократов, и простолюдинов, — в ее голосе просто зазвенела гордость за своих предшественников, хотя она и продолжала говорить шепотом. — Они даже стали строить специальные дома, где больные могли оставаться на время лечения. А во время засух и неурожаев кормили голодающих. Вот как.

Лиона замолкла в восторге, сама доведя себя до него. Наконец продолжила срывающимся и будоражащим мой слух шепотком:

— И всему зависть виной. За две сотни лет могущество и богатство ордена так возросли, что Варгросс Восьмой решил покончить с ними. В течение двух дней их всех схватили и бросили в тюремные башни. Поводом послужило письмо одного из недавно принятых в орден целителей, который писал, что при обряде посвящения его заставили плевать на божка Номана. А потом посыпались и другие обвинения. В поклонении одной из ипостасей чревла, в связях с демонами и даже в мужеложстве. Мол, именно это символизирует печать, где два мужчины на одном логе.

— Хитро, — поддакнул я.

— Подло, — поправила Лиона. — Страдая в тюрьмах, братья ордена просили помощи у тогдашнего папы Клименто Пятого, но он испугался замолвить за них даже словечко. И вскоре по всей Ольджурии запылали костры с невиновными целителями и риттерами ордена Целебного Креста и Айны.

Через полминуты молчания я понял, что Лиона не собирается продолжать.

— А что потом? — спросил, не особо надеясь, что она станет рассказывать дальше. А как же боевые плетения из лекарских?

— Я тебе и так уже открыла больше, чем можно было, — сказала она нежно, наверное, чтобы не обидеть.

— Ты мне не доверяешь?

Но она не ответила, а вдруг приподнялась и спустя секунду была на мне. Склонилась, стала целовать, оградив мое лицо от всего внешнего мягкой стеной волос, пахнущих цветами. Может, как раз айной? — пришло в голову.

А она распрямилась, собрала волосы и чем-то перетянула их на затылке. И снова вернулась к поцелуям, и к большему, не давая мне даже удивиться такой внезапной и полной раскованности с ее стороны.

Потом я еще несколько раз пытался завести разговор об ордене «креста и цветочка», но она старательно уходила от него. Единственное, что удалось узнать, что мама у нее и в самом деле тоже была целительницей. Умерла недавно. Есть болезни, с которыми могли бы справиться только древние маги-целители. Я извинился за неуместный вопрос.

После этого мы проговорили примерно еще час. Наконец я спохватился и стал одеваться.

— Уже полночь, наверное, — проговорил, торопливо затягивая пояс.

— Ты же жант.

— А на ночном дежурстве у нас аржант.

— Ну ведь не риттер.

— А риттер обязан слушаться командиров.

— Приходи завтра в обед, я тебе мазь дам, — проговорила задумчиво, а когда я выбрался из повозки, задержала, ухватив за локоть. — И из Зыби возвращайся. Обещаешь?

— Не могу. Есть такая поговорка: «Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах», а это обещание — оно как план, понимаешь? — Кивнула. — Как бы он ни наказал за такую самонадеянность, — закончил я мысль.

— Тогда не обещай, — тихо выдохнула она. — Но все равно возвращайся. Я буду ждать.

Короткий поцелуй, и я поплелся к своей стоянке.

Ждать?..

Не стоит.

Идя сквозь тьму, я стал думать о Лите, не вдруг, о ней я вспомнил еще в повозке, когда одевался. Почему-то снова пришла мысль о предательстве, хотя это было глупо. Разве у нас были хоть какие-то отношения или хотя бы намеки на отношения? Ничего ведь не было. Кроме ее вопроса в доме, и вот теперь я разукрашиваю в мозгу черно-белую картинку, наполняя ее надуманными чувствами…

— Ну ты вообще уже оборзел в край, легионер, — вырвал меня из размышлений голос ночного аржанта. Я вздрогнул от неожиданности и вытянулся в струнку.

— Увольнительная, мин лег-аржант, — ответил четко.

— Увольнительная увольнительной, а время отбоя для всех одинаково. Завтра сообщу Лостаду, и наконец-то в этом чревловом гурте хоть кто-то получит палок.

В голосе его было столько желчи, что я вдруг не сдержался.

— Вчера несколько десятиц парней из этого, как вы сказали — чревлова гурта, отдали свою жизнь за Великого Номана. Как думаешь, — я перешел на ты, испытывая к стоящему передо мной презрение, — если я передам Лостаду, а лучше Сервию, как ты называешь воинов Номана, он порадуется остроте твоего языка?

— Да как ты смее…

— И еще, — перебил я резко, — теперь у меня на плече знак риттерства, и я могу вызвать любого оскорбившего меня или моих погибших братьев на поединок чести. Поэтому предлагаю забрать свое ругательство, брошенное в сторону гурта, обратно, или завтра утром тебе придется выйти со мной на поединок…

— Да ты куда прешь, сопля…

— Завтра утром, — холодно закончил я и повернулся.