Бог-без-имени - Андрей Алексеевич Кокоулин

Бросив весла, он показал, как это произошло. Фьольвир почему-то рассмеялся.

‒ Ну, да, смешно, ‒ признал Унномтюр и вновь принялся грести. ‒ Лежишь себе, вокруг топчутся…

‒ А сапог?

‒ Ну, штир на ноге, конечно. Был. Где еще?

‒ А тьма?

‒ Так и сидит за дверью. Ну, загнали в берлогу. Не к твоему ваэну, а в самое изначалье. Она, арнасон, тварь бессмертная. Или даже не тварь… ‒ Унномтюр задумался. ‒ Скажем, природное образование. Без нее никак нельзя, но и с ней хорошего мало. Самое лучшее ‒ через перегородочку.

Он оглянулся на остров.

‒ Хочешь побыстрее?

‒ Не-а.

Фьольвир прищурился на солнце в небе.

‒ Скажи, ‒ запрокинул голову он, ловя лицом чуть солоноватый ветер, ‒ все так и закончится?

‒ А тебе мало? ‒ удивился Унномтюр.

‒ Ну, все как-то… Словно кувырком.

‒ Так, извини, арнасон, обстоятельства. Вообще, у героев редко выходит, чтобы они год собирались, два прощались, три шли, а беда или чудище какое их терпеливо ждали: ах, что-то Фьольвир Маттиорайс запаздывает!

‒ А боги?

‒ Боги? Благодарны. Тебя ‒ в Тааливисто, меня, видишь, оживили, искупали в эйхе. Я тебе скажу, ‒ наклонился и зашептал Унномтюр, ‒ благодарность одной богини была очень даже… Только это между нами! У нее муж ревнивый. Копьеносец тот еще!

Фьольвир посмотрел на спутника с улыбкой.

‒ Смотри.

‒ Я смотрю, ‒ кивнул Унномтюр, гребя. ‒ Но я же это… существо подневольное. Это ты, считай, отмучался, а мне еще пыхтеть и пыхтеть у богов на посылках. Кстати, слышишь, арнасон?

‒ Нет.

Унномтюр поднял весла.

‒ А сейчас?

Фьольвир, привстав, насторожил слух. Сквозь мягкий, ласковый плеск воды о борт лодки прорезался далекий, странный шум. Голоса не голоса. Крики.

‒ Что это?

‒ Ты совсем, арнасон? Это ж тебя встречают!

‒ Меня?

Фьольвира вынесло на нос лодки.

Он всматривался в остров, в береговую линию Тааливисто, и ему чудилось, что она вся заполнена людьми. Там, среди облепивших бревенчатый подъем, пристань и ближние холмы, он узнал отца, мать, Эртина, Тотверна и Мейвосу, всех, с кем был знаком и кого любил. Даже старого пса, по морду забравшегося в воду, разглядел. Тонкой белой черточкой отдельно стояла Хейвиска и махала ему руками.

‒ Фьоли! ‒ услышал он. ‒ Фьоли!

Ощущение счастья затопило Фьольвира, и он бешено замахал в ответ. И закричал так, как, наверное, не кричал никогда в жизни:

‒ Люди! Хейвиска! Это я!