Масть - Виталий Каплан

Вернулся он на закате, когда я готов уже был плюнуть на всё и связываться сразу и с дядюшкой, и с графиней Яблонской – свисток свой Алёшка оставил в сумке вместе с прочими своими пожитками. Если бы, конечно, тот в моих руках сработал.

Смотреть на парня было страшно. Нет, ни ран, ни синяков, ни ожогов, и даже рубаха со штанами не порваны. И не заледенел он, не обморозился. Но бледное лицо, засохшие на щеках дорожки слёз, пустые глаза – как два колодца, из которых вычерпали всю воду. И трясущиеся губы. Сперва я даже подумал, что его пососал упырь, но вскоре отбросил эту мысль. Уж кого-кого, а Иного упырь за версту обойдёт. Разве что тот неуловимый вновь объявился в окрестностях?

Цветок Алёшкиной души сочился ужасом, тоской, стыдом – и вместе с тем удивительно мощной радостью. А глубже заглянуть я не посмел. Наверняка стоит там защита, к чему позориться?

Ничего он рассказывать не стал, рухнул на постель вниз лицом и очень быстро заснул. Будить его и кормить ужином я не решился – и полночи просидел при свече, думая о разном. О коварстве дядюшки, о графине Яблонской, которая, как ни крути, для меня теперь начальство, даже если не буду я служить в её Дозоре. Ведь меру допустимых воздействий теперь она мне начислять станет. О негодяе Модесте Яковлевиче, которого всё-таки следует проткнуть шпагой – теперь-то мы с дядюшкой разной масти, и запреты его мне до хрустальной люстры… а Викторию Евгеньевну можно и не ставить в известность. Могу же я поступить, как простой отставной поручик? Забыть на время, что Иной?

А ещё думал я о том, что если всё-таки заблуждаются все они – дядюшка, Александр Кузьмич, Харальд, графиня – и есть там, за небом, Господь Бог, то не Его ли это шутка – отняв у меня пятнадцать лет назад нерождённого брата, вернуть его же, взращенного другими людьми, с другой кровью в жилах? И, однако же, всё равно брата…

* * *

Алёшка проснулся раньше меня, ещё до света. Встав, я обнаружил, что он аккуратно сложил наши вещи, снёс вниз, проверил работу вчерашнего каретника и теперь дожидается в нижней зале, уплетает горячую похлёбку с говяжьими потрохами. И никого такая вольность не удивляет.

Ещё бы! Постоялый двор гудел, как растревоженный улей. Новость обрушилась на собравшихся, точно могучая сосна, опрокинутая не менее могучей бурей.

– В клочки!

– Кровищи-то, кровищи было!

– Да уж застрелили, ясное дело, не оставлять же…

– Говорят, совсем уж ни с того ни с сего!

– А наследников-то и нет! Одна была дочурка, да и той не стало…

– Про супругу неужто забыл? Какая-никакая, а по закону всё ж таки жена ему.

– Уже урядник приехал, и полицмейстер из города.

– А что псари? В холодной уже? Их оплошность, не уследили!

– Как верёвочке ни виться… Господь Бог долго ждёт, а больно бьёт. Отлились ему слёзы моего Грини!

Алёшка молча доел свою похлёбку, дождался, когда и я утолю утренний голод, и негромко сказал:

– Ну, поехали. Дорогой всё и расскажу.

Времени у нас было достаточно. Пятьдесят вёрст, да обычным лошадиным ходом, без артефактов – это часа четыре, если особо не гнать. Алёшка не то что не гнал, а и вовсе не дёргал вожжи – умные наши кони и без того знали, куда скакать. Звенел над дугой колокольчик, но казалось мне, будто звенит погребальный колокол, особой печали, однако же, не вызывая.

– Ты ведь не забыл, Андрей Галактионович, что князь Корсунов с сестрой моей сотворил? – уже когда выехали мы с просёлка на тракт, глухо спросил Алёшка.