Государь - Александр Мазин

Нельзя. Княжье слово!

Путята не смотрел, но спиной слышал, чуял, как кричат казнимые боги. «За что? – кричат. – Мы же – ваши! Мы же вас хранили! Из века в век…»

Зачем?!

Три дня назад, на пиру, слушал Путята рассказ князя Стемида о том, как казнил нурманских богов нурман Олав, – и весело ему было. Кичливые, наглые нурманы. И боги у них такие же. Наглые, лживые, алчные. Такого нурманского бога топором, да еще нурманским топором – любо! А тут тем же нурманским топором…

Путята поглядел ввысь: всё так же пылает в поднебесье Сварогово Колесо. Не скатится вниз, не спалит огнем кощунов.

Не выдержав сияния, опустил Путята глаза на землю: хорошая земля, добрая, надежная, тучная… И не разверзлась, когда нурманский топор пробил грудь Мокоши. Не поглотила обидчика…

Путята оторвал взгляд от стоптанной травы, глянул на великого князя. Лица не увидел, только прямую спину и гордо поднятую голову. И по одной лишь посадке прочитал: нет у Владимира Святославовича сомнений.

Как он сказал сегодня им всем, дружине, гриди, воеводам: «Я знаю, что делаю, и всё, что делаю, – на благо руси!»

Путята любил своего князя. Владимир поднял его, возвел в воеводы, ценил, жаловал щедро, а требовал лишь одного: верить.

И Путята верил. В князя. И даже в Христа… немного. Но верить в то, что боги полянские, боги отцов, дедов, пращуров – должны сгинуть… В это Путята поверить никак не мог. Не вмещалась их боль в воеводином сердце.

– Вот что мучит меня, – наклонясь к Стемиду, проговорил Трувор. – Как же – отцы, деды наши? Мы крестимся, спасемся, а как же они? Неужто они теперь все – в аду огненном?

– Не знаю, брат, – прошептал в ответ Стемид Большой, князь белозерский. – Может, и в аду, а может, и еще где за Кромкой. Да ты не думай о том. Если они – в аду, так были там и прежде, и уж ничего поделать нельзя. Думаешь, они печалиться будут от того, что ты обретешь лучшую участь? Ты сам подумай: если б ты погиб, а дети твои спаслись – не радовался бы?

– Может, повременить с Крещением? – спросил Добрыня племянника. – Не нравится мне народ наш. Тихий очень. Не случилось бы беды.

– Нельзя, – одними губами, не поворачиваясь, проговорил Владимир. – Только что мы лишили их божьей защиты. Пусть то были лживые боги, неправильные, но они их берегли. И теперь один лишь Иисус может охранить их от зла. И от гнева этих… Прошлых. Нет! Будет – как я сказал. Не тревожься, дядя. Гридь верна мне. Даже те, кто не был с нами в Византии. Считай, что пришли мы на новую землю, дядя. И чтоб даже у самых слабых не возникло желания отступить, мы должны сжечь корабль, на котором пришли. Верь мне, Добрыня, брат матери моей! Верь! Я – вижу!

Превращенные в груды щепы кумиры занялись бесцветным огнем. А тем временем лучшие гридни Владимира, все – варяги, обвязали веревками золотоусого Перуна и аккуратно, почти бережно опустили на траву.

– Перун Молниерукий, – шепнул, наклонясь, сотник варяжский Свардиг в большое деревянное ухо идола, – услышь меня: не тебя – глупое дерево увозим. Не гневайся…

И махнул рукой, чтоб тащили идола вниз по Боричеву взвозу – к Ручью, а затем, отталкивая шестами от берега, сопроводили к Днепру, где неспешно отгребали против течения две тридцатишестивесельные лодьи.

С лодий сбросили концы, оплели основание идола, гребцы сменили скамьи, и лодьи, будто птицы-лебеди, заскользили вниз, увлекая статую варяжского бога.

Тотчас цепочка пешей гриди побежала по полю, огибая, охватывая толпу…

Сотни священников, гордые и счастливые от того, что Бог даровал им участвовать в великом подвиге, с торжественным песнопением двинулись к реке.

– Пора и нам, – негромко сказал брату Стемид Большой, передал отроку пояс с оружием, шлем, наручи золотые, цепь, скинул сапоги, развязал гашник просторных штанов из красного шелка, стянул через голову рубаху и босиком, в одних лишь исподних штанах, неторопливо двинулся к воде, где множество ромейских священников кропили речной водой людские головы.

Трувор замешкался. Он смотрел на лодьи, что уходили вниз по течению, провожая Перуна, на толпу киевлян внизу, в реке. Ноги не шли. Отяжелели, будто не босиком на траве, а по колено – в осеннем болоте. Но Трувор – превозмог. Шагнул раз, другой… И полегчало. Сбежал вниз, в воду, растолкал смердов, прихватил за мокрую темную рубаху молодого кудрявого ромея, развернул к себе (лицо у ромея сразу сделалось по-детски испуганное, жалкое) и приказал по-словенски:

– Делай, что надо, жрец!

И ромей понял. Или угадал. Но вдруг преобразился. Такие лица Трувор видел многажды. У воинов, что предвкушают опасную, славную радость грядущей сечи…

И поразился Трувор.

Духарев глядел на великого князя, на его отрешенное лицо, и казалось Сергею Ивановичу, что видится ему то же, что и Владимиру.

А виделись Владимиру не толпы киевлян, сгоняемых к воде дружинниками, а лики Спасителя и святых в великолепном храме Святой Софии и будто невесомый купол ее, незримо осеняющий Русь…

* * *

Поздним вечером посланец великого князя привез в Предславино повеление: Рогнеде надлежало, не медля, начать сборы и отбыть в вотчину ее рода, Полоцк. Младшие сыновья, Ярослав и Мстислав, отправлялись вместе с ней. Изяслав оставался в Киеве. Вместе с пестуном, бывшим воеводой убитого Владимиром полоцкого князя, Устахом.

* * *

Илья задремал. Очнулся, лишь услышав снаружи, на подворье, шум. Родня возвратилась.

Рёрех тоже очнулся. Открыл слезящиеся глаза. Поглядел испытующе:

– Всё ли поведал тебе, Годун? – спросил он неожиданно твердым голосом.

Илья промолчал, но Рёрех и сам знал ответ.

– Коли так, зови всех. Умирать буду. Пришло мое время.

Старый варяг умер на закате. Когда темные от усталости, но светлые от Благодати священники надевали кресты на шеи последних из тысяч новокрещеных киевлян.

Умер среди своих, в окружении кровных и названных родичей. Варяг, княжич, вождь, калека, ведун… Не умер – ушел. И ушел – счастливым. Позже. На рассвете. В пламени. Как и положено варягу. С мечом в руке.

А еще через час, в малой баньке Духаревского подворья любимая и единственная жена младшего сына боярина-воеводы родила первенца. Мальчика.