Первый из могикан - Александр Громов

– А я тебе говорю, что это Тимофеева работа, – убежденно втолковывал дядя Лева Гойко Кирибеевичу по прозвищу Молотилка. – Ты его знал только по вашему костоломному шоу, а я с ним как-никак сколько времени в одной лаборатории работал, и уж ты мне поверь… Если все идет не так, как планировалось и Гаев где-то неподалеку, дело ясное: он вмешался. Он вообще мастер влезать во всякую запутанную чепуху и делать ее еще чепуховее. Это в его манере. Почему, я спрашиваю, чужаки не нанесли удар по Земле? Что могло им помешать? Космофлот, что ли? Воевали мышки с кошкой…

– Это все гадание на воде, – гудел Гойко, пытаясь встрять в паузу. – Мы ничего не знаем.

– Мы знаем то, что Тиму удалось вступить с одним из чужаков в контакт, что Тим не был сразу убит и даже сумел передать Вокульскому немаленькое послание. Из него нам кое-что известно о чужаках. Мы знаем ужасно много, а об остальном можем и догадаться. Случилось то, чего никто не ждал, а значит, Тим приложил к этому руку, вот как я понимаю ситуацию.

– Мы ничего не знаем…

– Это ты ничего не знаешь.

Сопя, помолчали. Где-то в кедраче крикнула птица. Волосатый шмель с солидным гудением покружился вокруг зонтика спутниковой антенны и низко потянул вдоль опушки. Медленно вечерело. Донимали слепни. Перистое облако, похожее на рыбий скелет, зависло в жарком мареве – к перемене погоды, к свежести, к грибным дождям.

Красота…

Лежать бы в такую погоду на пляже возле отведенного эксменам для купания городского пруда – нарочито мелкого, чтобы не потонули, но чистого, проточного, не загрязненного никакими зловредными стоками… Всюду ведь жизнь, и в скучных эксменских районах тоже. Терлецкое пруды, например. Посидеть на свежей травке, а то и забросить удочку в надежде вытащить если не карасика, то хотя бы ротана, а в ожидании поклевки неторопливо распить дозволенную бутылочку пива – м-м-м…

Дядя Лева хлопнул слепня на шее и сразу озлился. Да, была красота. Не чета, конечно, этой – эрзац был, огороженный вольер вместо свободы, и в любую погоду было душно, и давили серые бетонные коробки, а вне вольера было еще хуже, там простиралась чужая чистенькая территория, и, даже имея пропуск в нее, был ты там никем и даже хуже, чем никем… Да, страшным грузом давило, расплющивало по земле твердое знание: ты не человек, у тебя неправильная хромосома и потенциально опасная психика, ты умнее и способнее многих так называемых «настоящих», но они сильнее тебя, их превосходство держится на проклятой способности телепортировать, чего ты лишен от рождения и чего никогда не приобретешь… Да, тебя возмущала теория, будто ты ущербен во многом другом, что делает двуногое существо человеком, ты давным-давно понял тщетность попыток удержать мировой порядок без идеологических подпорок, и тебя, что бы ты ни делал, душила невозможность доказать лживость в общем-то примитивной государственной идеологии. Все это было.

Но была и безопасность. Была возможность удить в выходной день рыбку в городском пруду, неспешно тянуть пивко и не заботиться о сбережении собственной шкуры – ее берегли законы и их служители! Ты был нужен, и тобою зря не бросались. Ну разве что перед угрозой тотального уничтожения, когда стало ясно, что укрыть от опасности всех и вся ни за что не удастся, что в первую очередь надо спасать тех, кто ценнее…

А разве ты на их месте поступил бы не так же?

Ну то-то.

– Если ты можешь обо всем догадаться, тогда зачем тебе Вокульский? – спросил Гойко после паузы.

– Чтобы дополнительно уточнить кое-что, – отозвался дядя Лева. – Так, самую малость.

– Например?

– Как быть дальше.

– Хороша малость… Не знаю, как для тебя, а для меня это существенно.

– Ты не философ, – важно объявил дядя Лева. – Не мозг. Ты бицепс. Изволь слушаться. Да не дергайся ты, шучу я, шучу…

– Шутить иногда вредно, – буркнул Гойко.

– Хочешь правду? Ты очень хороший бицепс.

– Польщен, что не прямая кишка. А ты кто?

– Я? Наверное, поджилки, которые трясутся…

Гойко посмотрел с сомнением: нечасто дядя Лева предавался самоуничижению, вдобавок при свидетелях. Но вслух ничего не сказал.