Легенды неизвестной Америки - Тим Скоренко

Так мы и болтали. Я — механически проверяя порядок микрофильмов, она — краем глаза читая книгу. Кажется, за двадцать минут нашей беседы она перелистнула едва ли одну страницу. При этом я не чувствовал, что мешаю ей; когда в воздухе повисала неловкая тишина, она прерывала её даже чаще, чем я.

Конечно, мы воспринимали друг друга по-разному. Я смотрел на неё как на девушку, за которой можно поухаживать. Она на меня — как на приятного, но заметно старшего и, вероятно, женатого преподавателя. И ещё я ни черта не смыслил в истории Второй мировой войны, японо-китайских конфликтах и жизни китайской диаспоры в США.

Мы общались эпизодически всё время, пока Айрис жила в Иллинойсе. Спустя полтора года она уехала в Балтимор, а потом — в Нью-Йорк, где работала в New York Times. У меня и сегодня хранятся несколько выпусков с её статьями на передовице. Ещё в «балтиморский период» она вышла замуж за своего сокурсника Бреттона. Несмотря на то, что я не имел никаких прав на Айрис, я почувствовал тогда укол ревности.

Для полноты картины опишу ещё несколько наших мимолётных встреч. Я не уверен в том, что это столь уж необходимо, но, возможно, в какой-то из них кроются первые зёрнышки, едва заметные ростки склонности Айрис к суициду. Проблема в том, что она никогда не была к этому склонна.

Осенью 1988 года я сидел на скамейке в парке и кормил птиц. Это занятие присуще людям одиноким и старым; до старости мне было ещё довольно далеко, но одиночество моё стало к тому времени таким всеобъемлющим, что деваться было некуда. Я приходил в свою холостяцкую квартиру, накручивал круги по гостиной (тут я всегда вспоминал дорожку, протоптанную в ковре Скруджем МакДаком), наливал себе стаканчик виски, выпивал его до середины, а остальное сливал в раковину, потому что не любил алкоголь. Странно, правда? Пожалуй, единственный алкогольный напиток, доставляющий мне удовольствие, — это бейлис, но для того, чтобы напиться, он не подходит. Тут нужно что-нибудь покрепче, погорче. Виски подходил прекрасно — доступно, дёшево, сердито. Впрочем, знакомый присылал мне из Франции настоящий арманьяк пятидесятых годов, но его ненадолго хватало.

Вернусь к парку и 1988 году. Осень в том году налетела внезапно, позолотила листья, певчие птицы исчезли, а их место заняли крикливые и прожорливые голуби. Я бросал им хлебные крошки, они дрались, выдирали друг у друга перья. Я ни о чём не думал, просто механически отрывал корочку — и бросал, отрывал — и бросал.

Из забвения меня вывела Айрис.

«Привет», — сказала она, присаживаясь рядом.

Я поздоровался.

«Вы их неправильно кормите».

«А как надо?»

«Дайте хлеб».

Я отдал, она взяла, потом оторвала небольшой кусочек и бросила точно в голубя, обретавшегося на некотором расстоянии от основной толкотни. Тот поймал кусок на лету и мгновенно проглотил его.

«Выбирайте одинокую птицу и бросайте так, чтобы она могла поймать кусочек в полёте. И вам интереснее — это как баскетбол, — и драки не будет».

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

«Я вас помню, — сказала она. — Вы микробиолог, мы с вами разговаривали в аудитории».

«Да», — ответил я.

«Тогда вы живо интересовались тем, что я читаю».

«Мне и сейчас интересно».

Она достала из сумочки книгу.

«Вот».

Это была «Садако и тысяча бумажных журавликов» Элеонор Керр.

«Детская книга», — сказал я.

«Нет, вовсе нет. Её нужно читать детям, чтобы они понимали, что война — это страшно, и чтобы тренировали свою силу воли. Но у этой книги есть второй слой». — «Какой?» — «Вы читали её?» — «Когда-то читал». — «А сколько вам лет?» — «Тридцать восемь». — «Ну, вот видите. Вы уже не были ребёнком, когда она вышла, и всё-таки прочли её». — «Попалась случайно». — «Но запомнили?» — «Да, конечно».

Я и в самом деле хорошо помнил эту книгу. Я её купил в 1978 году, когда женился и жена ждала ребёнка. Думал: соберу, пока ребёнок подрастёт, хорошую коллекцию детских книг. Слушал рекомендации, покупал книги для разных возрастов. Когда ребёнок родился мёртвым, я хотел выбросить всю коллекцию, порядка сотни книг. Но не выбросил. Надеялся на другого ребёнка. Читал их сам. Но забеременеть во второй раз жене было не суждено. В общем-то, именно это постепенно свело на «нет» всю первоначальную прелесть наших отношений и в итоге подтолкнуло нас к разводу.

Историю девочки Садако я никогда до прочтения книги не слышал. Тем более удивительным оказалось для меня то, что в честь Садако и других детей — жертв атомной бомбардировки — был создан целый парк, а журавлик стал для Японии чем-то вроде символа надежды.

«Я читала эту книгу и раньше, — продолжила Айрис. — Но теперь захотелось перечесть. Каково это — умирать и пытаться успеть сделать эту тысячу журавликов, надеяться прожить ещё один день, чтобы успеть?» — «Я думаю, страшно». — «Страшно. Но при этом — необыкновенно сильно. Смело». — «Надежда умирает последней». — «Не говорите банальностей. Кстати, меня зовут Айрис». — «Джон».

Она замолчала. Сложно сказать, почему в тот день я был так молчалив. Наверное, я с горечью вспоминал о жене, о несложившихся отношениях, и эти воспоминания наложили отпечаток на моё настроение. Даже Айрис не могла в полной мере разбудить меня.

Всё-таки один вопрос я задал ей в тот день.

«А откуда у вас такое красивое имя?» — «В честь Ириды, богини радуги». — «Греция?» — «Да. Мои родители любили — и любят — историю. Хотя они — физик и микробиолог». — «Микробиолог?» — «Да. Мать — Йин-Йин Чан». — «Она работает на моей кафедре!»

Я был удивлён — и внимательно всмотрелся в лицо Айрис. И в самом деле, я сразу увидел общие с Йин-Йин черты. Нос, и особенно — форма губ; губы у Айрис были очень полными, странного разреза, похожие на распустившийся цветок. Это не очень характерно для китаянок.

«Ну вот, мир тесен», — улыбнулась она.

«Скорее, университет тесен».

«Да, точно».

Примерно в таком ключе мы беседовали ещё минут десять. Голуби были забыты. Они не уходили, потому что хлеб всё ещё оставался в моей руке, но шуметь перестали. Потом Айрис извинилась — ей нужно было идти по делам — и покинула меня. А я бросил весь оставшийся хлеб голубям, целым куском, и тоже ушёл, оставляя за собой жестокое птичье побоище.

* * *

Вторая наша встреча, стоящая описания, произошла незадолго до отъезда Айрис в Балтимор. И снова она подошла ко мне, сидящему с книгой на скамейке. Вы скажете: как это банально, неужели ты не мог выдумать чего-то более оригинального? Нет. Я поставил себе цель рассказать вам правду, как бы скучно она не звучала. Впрочем, я ещё не дошёл до того эпизода, которому вы вправе не поверить.

«Что читаете?» — спросила она.

«Обычно это мой вопрос», — улыбнулся я.

«Конечно. Но теперь я его у вас украла!»