Кукольник - Генри Лайон Олди

Анюту любитель малолеток готовил для себя уже два года — и срок близился. Пришлось вмешаться графу Мальцову, и вмешаться способом особенным, офицерским, как сказал граф. Напросившись к помещику в гости на именины, Аркадий Викторович сел играть с ним в вист и проявил небывалое карточное умение. На взгляд Лючано, оно граничило с шулерством, если можно вообразить себе шулера с трясущимися руками. Затем граф денек покочевряжился и согласился простить Кривоносу несуразно большой «долг чести».

В обмен на пустяк — белобрысую Анюту.

Зато с конопатым Никитой никаких проблем не возникло. Никиту нашли легко, а купили и того легче — за десять целковых. Родители, вольные, но бедные смолокуры, еще в пояс кланялись, предлагали и дочь, козу-дерезу, за сущие копейки продать. Лючано отказался: для «Вертепа» младшая сестра Никиты была бесполезна.

— Вот, зырь, я бью грош…

— А я беру пучок.

— Ну, бери…

В «пристенок» играли по правилам простым и доступным любому желающему — были бы деньги. Первый игрок ударял монеткой по стене, монетка отлетала и падала на землю. Следующий игрок старался, чтобы его денежка упала как можно ближе к первой. Затем мерялось расстояние между «битками»: если, поставив на свою монету большой палец, игрок дотягивался мизинцем до чужой, он забирал добычу себе.

Если нет, следующий игрок получал шанс выиграть обе монеты.

Сложность заключалась в особом способе удара. Взяв грош или алтын двумя пальцами, большим и указательным, игрок прижимал тыльную сторону ладони к стене. Затем, не отрывая ладони, резко бил ребром монеты о стену — так, чтобы грош летел параллельно земле, не кувыркаясь.

А главную, невидимую посторонним сложность придумал Лючано. Помня годы ученичества у маэстро Карла, он старался любую, самую пустячную забаву превращать в тренировку для юных невропастов. Главное, чтобы перед игрой они не забывали давать друг дружке троекратное согласие на вмешательство.

Остальное — дело техники.

Например, сейчас тот, кто делал коррекцию действий бьющего игрока, помогая ему выиграть монетку, имел долю в выигрыше.

— Плутуешь! Я бью, а ты не курек… не крек… не кукуречишь!

— Корректируешь, балда!

— Никиша, он курректирит… я ж чую, право слово…

— Врешь! Чего ж я тады мимо шибаю!

— Ты такой косорукий, что тебя хоть Злодей корректируй, все мимо!…

— А в лоб?!

Лючано нахмурился, скорее демонстрируя обиду, нежели обижаясь по-настоящему. Кличку «Злодей» сорванцы прилепили ему сразу, еще до того, как он попытался объяснить им смысл прозвища «Тарталья». Для этого имелись свои, особые причины, о которых и хотелось бы не думать, да не выходило.

— В лоб не надо, — выходя из-за сирени, повторил он Анютину просьбу. Только совсем другим тоном, от которого драчун Никита скукожился, усох и стал носком башмака ковырять землю. — Еще раз услышу про лоб, поставлю коленями на горох.

Местной пытке для оболтусов его выучила ключница Матрена.

— Давай, я покажу. Никита, бей монеткой!

Конопатый буян занял исходную позицию.

— Стоп! А разрешение мне кто давать будет? Господь Иона?

— Даю, даю, даю! — скороговоркой пробормотал Никита, подпрыгивая от нетерпения. Он хотел как можно скорее доказать врединам Степашке с Анютой, что он не косорукий и что если его будет вести сам Злодей, то он всем покажет, хвоста накрутит и деньги отберет.

И с паном директором, как в глаза звали Лючано будущие кукольники «Вертепа», честно барышом поделится.

Взяв Никитин пучок моторика, Тарталья наскоро откорректировал общую координацию движений. Снял лишнее волнение, закольцевав импульсы; расслабил запястье. «Следи! — не глядя, мотнул он головой в адрес Степашки. — Следи и учись, пока я жив! Не руку ему толкай, руку он сам поставит, а с глазомером работай! И не куклу под себя перекраивай, а себя под куклу! Бери, что есть, и пользуйся, да с умом! — тогда и он твоим умом воспользуется…»

Разумеется, йонарь-изгнанник воспринимал не его тираду, не прямой смысл слов или содержание мыслей, поскольку невропаст — не телепат. Восприятие здесь строилось в чем-то тоньше, в чем-то — грубее; совсем иначе, чем мог бы представить себе человек, не имеющий практического понятия о невропастии.

Но Тарталья помнил по собственному опыту ученичества: результат имел место.

А, значит, все в порядке.

— И-эх!

Грошик ударился о стенку, отскочил и упал на Анютину монетку.

Теперь Анюта должна была Никите вдвое.

— Вот так бы рысака на бегах кукуречить, — мечтательно произнес конопатый, ухмыляясь от уха до уха. Он был не жаден, но скуповат, и выигрыш привел Никиту в наилучшее расположение духа. — Рысак бежит, ты его кректишь, он первым приходит, и тебе деньжищ сыплют — полную шапку!

Лючано взял мудреца за шкирку:

— А в лоб? Деньжищ ему, оглоеду! Степашка, теперь твоя очередь. Давай, становись к стенке! Или нет, я сам буду бить, а ты меня веди. Повторение — мать учения. Я тебе не Никитка, я скажу, так или не так…

Достав из кармана гривенник и произнеся привычную формулу тройного согласия, он занял исходную позицию у стены и прислушался: верно ли Степашка ковыряется в его «потрохах»? На первый взгляд казалось, что верно и лучше, чем ожидалось. Все нити разобраны, под контролем, хватка не судорожная, мертвая, а легкая и свободная. Из йонаря растет хороший кукольник…

Одернув сам себя — не сглазь, трепло! — Лючано привычно занялся отвлекающим фоном. Следовало освободить свою психику от «кукольного» удовольствия, которое всегда сопутствовало работе невропаста с клиентом. Это оказалось делом нелегким, требующим концентрации усилий. Ему, как любой ведомой кукле, было приятно подчиняться Степашкиной коррекции. А наблюдать за качеством работы ученика — сложно, потому что кукла очень быстро теряет ощущение постороннего вмешательства, принимая все достижения на свой счет.

Он никогда раньше не был учителем.

Только учеником, потом — практикующим невропастом-универсалом. Оттого и не подозревал, как трудно наставлять собственного ученика, будучи с ним в паре не ведущим, а ведомым. Предоставить себя в качестве куклы, оставшись кукловодом, — адова работенка, рехнуться можно…

«Что, малыш, взмок? — рассмеялся издалека ехидный маэстро Карл. — А я с тобой еще и не так возился! Учитель-мучитель! Запомни присказку: „Его ведут, и он идет, его ведут, и он ведет!“…»

Взмок, маэстро, хотел ответить Лючано.

Ты прав, маэстро, хотел ответить он. Степан держит мою вагу, а я держу его вагу, но он дергает, тут и там, а я только держу и прислушиваюсь, чтобы после объяснить и поправить.

Это труднее всего, что я когда бы то ни было делал, хотел ответить он.