Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам

— Мудро… Что ж, приглашайте поэта, — сказал Радаани. — Остальные меня не интересуют.

Маати кивнул и вышел. Общий зал представлял собой широкое помещение с низким потолком и двумя очагами по углам. Слуги Радаани что-то пили — Маати очень сомневался, что чай — и беседовали с посыльным Дома Сиянти. Тот наверняка добудет больше сведений, чем Маати — у Радаани У входа в заднюю комнату Синдзя скучающе откинулся на спинку стула — так, чтобы видеть все, что происходит.

— Ну? — спросил Синдзя.

— Хочет поговорить с Семаем-тя.

— А с другими?

— Не то чтобы.

— Значит, ему все равно, правда это или нет. Главное, поддерживают ли нашего хая поэты… — Синдзя встал и потянулся. — Поразительные формы принимает борьба за власть! Невольно вспоминаю, почему я выбрал призвание воина.

Маати открыл дверь. В задней комнате было тише, хотя шум дождя слышался везде. Семай и андат смотрели на огонь в очаге. Охотник, которого нашел Синдзя-тя, сидел в легком подпитии. Хорошо, что Радаани он не нужен. Кроме них, в комнате сидели три стражника в цветах Дома Сиянти. Семай поднял глаза и встретился взглядом с Маати. Маати кивнул.

Когда Семай и Размягченный Камень вошли, на лице Радаани появилось полное удовлетворение, будто присутствие молодого поэта разом решало все важные вопросы. Тем не менее Семай принял позу приветствия, а Радаани ответил.

— Вы хотели со мной поговорить, — сказал Семай. Его голос был тихим и усталым. Маати видел, как юноше тяжело.

— Ваш сотоварищ рассказал мне прелюбопытнейшую историю. Якобы Ота Мати не погиб, а убийство всех своих родных устроила Идаан Мати.

— Это верно, — кивнул Семай.

— Понятно. И вы вывели ее на чистую воду?

— Верно.

Радаани замолчал, поджал губы, переплел пальцы.

— Стало быть, дай-кво поддерживает выскочку?

— Нет. — Маати опередил Семая. — Мы ни на чьей стороне, мы поддержим решение Совета, но это не значит, что мы будем скрывать правду от утхайема.

— Маати-кво совершенно прав, — согласился Семай, — мы всего лишь слуги города.

— Слуги, которые держат мир за яйца, — возразил Радаани. — Семай-тя, легко иметь мнение в боковой комнатушке чайной, где никто тебя не услышит. Сложнее повторить его перед богами, двором и всем миром. Если я выступлю перед Советом, а вы заявите, что имели в виду другое, мне не поздоровится.

— Я расскажу все, что знаю, — сказал Семай. — Кто бы ни спросил.

— Та-ак… — протянул Радаани и добавил почти себе под нос: — Так, так, так…

В наступившем молчании сквозь ставни грянул новый раскат грома. Улыбка Пората Радаани посерьезнела. Есть, подумал Маати.

Радаани хлопнул руками по бедрам и встал.

— Мне нужно кое с кем переговорить, Маати-тя. Вы понимаете, как это для меня опасно? Дли меня и для моей семьи.

— Я знаю, что Ота-кво оценит вашу смелость, — ответил Маати. — Он всегда добр к друзьям.

— Вот и славно, — сказал Радаани. — Пока друзей у него двое. Что ж, главное, чтобы он не забыл про должок.

— Он вернет его сторицей. И Домам Камау, и Ваунани. А вот ваши соперники будут получать от гальтов менее выгодные сделки.

— Да… Это тоже пришло мне в голову.

Радаани широко ухмыльнулся и принял позу прощания, которая относилась ко всем троим — поэтам и духу.

Маати выглянул в окно. Радаани быстро шел по улице, а слуги почти бежали, пытаясь удержать над ним полог. Утхайемец почти не хромал.

Маати закрыл ставни.

— Согласился? — спросил Семай.

— Настолько, насколько можно было ожидать. Он чует выгоду для себя и способ утереть нос соперникам.

— Хорошо.

Маати сел на стул, где сидел Радаани, и вздохнул. Семай оперся о стол. Его губы были поджаты, глаза потемнели. Юноша выглядел почти больным. На лице андата было написано мягкое дружелюбие.

— Что сказал дай-кво? — спросил Семай. — В письме?

— Что я ни при каких обстоятельствах не должен участвовать в выборе хая. Я должен при первой возможности вернуться в селение. Он думает, если я вовлекусь в придворные интриги, то утхайему это не понравится. А потом он долго и нудно писал, что применение андатов в политической борьбе вызвало гибель Империи.

— Он ведь прав, — заметил Семай.

— Возможно. Но исправлять что-то уже поздно.

— Свалите все на меня.

— Не стоит. Я сделал свой выбор, и думаю, правильный. Если дай-кво не согласен, мы с ним это обсудим.

— Он вас прогонит, — сказал Семай.

Маати на секунду задумался о своей клетушке в селении дая-кво, о годах, которые он провел в мелких хлопотах по указке дая-кво и других поэтов. Лиат сотню раз просила его уехать, но он отказывался. Сейчас он понимал, что его снова ждут позор и немилость, слышал ее слова, видел лицо и удивлялся: почему тогда ее слова казались неправильными, а сейчас все яснее ясного? Видимо, дело в возрасте. В опыте. Крошечный островок мудрости где-то внутри шепнул: любой выбор между всем миром и женщиной может оказаться верным.

— Мне очень жаль, что все так вышло, Семай. С Идаан Я понимаю, как тебе тяжело.

— Она сама так захотела. Никто не заставлял ее строить заговоры против родных.

— Но ты ее любишь.

Молодой поэт нахмурился и пожал плечами.

— Уже меньше, чем два дня назад. Спросите меня через месяц. В конце концов я всего лишь поэт. В моей жизни не так много места для любви. Да, я любил Идаан. Потом полюблю другую. Ту, которая не убила всех своих родных.

— Вот так всегда, — вздохнул Размягченный Камень. — Все они такие. Первая любовь — самая сильная. У меня были такие надежды… Нет, правда.

— Переживешь, — отмахнулся Семай.

— Переживу, — дружелюбно отозвался андат. — Подожду следующей первой любви.

Маати хохотнул. Несмотря на невыносимую грусть, ему стало смешно. Андат недоумевающе на него посмотрел, а Семай изобразил жест вопроса. Маати попытался найти слова, чтобы выразить свои мысли, и удивился собственному спокойствию.

— Ты тот, кем я должен был стать, Семай-кво, и у тебя выходит гораздо лучше. А я — вечный неудачник.

Идаан наклонилась к перилам. Галерея была переполнена, воздух загустел от запаха пота и благовоний. Люди ерзали и тревожно шептались. В моду вошли вуали, которые прикрыли головы и шеи как мужчин, так и женщин и заправлялись в одежду наподобие кроватного полога. Осы сделали свое дело: насекомых переловили, но неуверенность осталась. Идаан еще раз глубоко вдохнула, вспоминая свою роль. Она — последняя кровная родственница убитого отца. Она — жена Адры Ваунёги. Она — напоминание всему Совету о связи Адры со старой династией.