Спасатели Веера - Василий Головачев

— Да не можем мы сбежать! — Никита поморщился, стукнул кулаком по кровати; лицо его побледнело, губы сжались. — Отныне и навсегда бег закончен! Мы — не дичь, и пусть те, кто гнал нас, убедятся в этом.

Такэда крякнул, но сказать ничего не успел, в дверь ударил молоточек предупреждения. Через несколько секунд в комнату скользнула служанка Тааль, поклонилась Сухову, в отличие от Толи и не думавшему прятаться под покрывалом:

— Вас требует верховная жрица.

Друзья переглянулись.

— Интересно, что ей нужно, — пробормотал Никита недоуменно.

— Может быть, этим вызовом объясняется отсутствие в этой комнате второй кровати.

— Не очень-то рассчитывай. — Никита натянул свой голубой комбинезон и вышел за служанкой.

Тааль ждала его в своей спальне, почти ничем не отличавшейся от комнаты отдыха, в которую поместили гостей-заложников. Разве что драпировок, ковров и подушек в ней было больше, да кровать гораздо шире, да удивительно тонкой работы бронзовые зеркала с подставками в виде различных зверей.

Жрица и раньше носила весьма условный женский наряд, а теперь и вовсе предстала перед потрясенным танцором во всей красоте обнаженного женского тела, безупречного во всех линиях и изгибах. Кисейно-прозрачную накидку можно было в расчет не брать. Волосы Тааль ниспадали водопадом по плечам, сломав сложнейшую прическу знатной дамы, и лишь одна деталь ее наряда не изменилась: золотая маска.

— Ты получил все, что хотел, Посланник, — раздался ее низкий, гортанный голос. — Теперь моя очередь. Сними свою кольчугу, она тебе не понадобится до утра.

Кровь бросилась в лицо Никиты. Раскрепощенное дитя своего времени, он не был ханжой и понимал свободу отношений между мужчиной и женщиной так же, как и его современники и сверстники, но и воспитан он все же был хотя и в театральной среде, но не без романтики и веры в чистоту и святость. К тому же урок Гиибели не пропал даром: ему дали звонкую пощечину, и звук ее до сих пор стоял — не в ушах — в сердце. Но главным обстоятельством, сквозь призму которого он пытался смотреть на события вокруг, была Ксения. И все же… и все же он не мог просто сказать «нет» и уйти. Простота отношений полов в этом мире была подготовлена тысячелетием морального раскрепощения, основанием которому служила этика жестокого патриархата, и отказ мужчины высокородной даме, да еще жрице, воспринимался здесь как смертельное оскорбление. Отказ этот следовало готовить исподволь, с одновременной попыткой объяснить положение.

— У нас разные системы восприятия, — хрипло сказал Никита, невольно раздевая глазами женщину… хотя что тут было раздевать? — И разные системы ответственности.

Тааль склонила голову к плечу:

— Да, ты тоже колдун, как и твой слуга: я слышу два голоса.

— Он не слуга — он мой друг. Можешь называть его оруженосцем или лучше Наблюдателем.

— Поясни, что ты имел в виду — насчет систем ответственности. Впрочем, не надо, ты слишком много говоришь, Посланник. Раздевайся, пока я не приказала тебя раздеть.

— Вряд ли это удастся, если я не захочу.

— А ты не хочешь? — В голосе женщины одновременно прозвучали ирония, удивление и гнев.

— Не могу, — коротко ответил Никита. — У меня есть девушка… я люблю ее. А по нашим земным понятиям, то, что может между нами произойти, — предательство по отношению к ней.

— Ты лжешь, Посланник! — Не голос — лед. — Я кое-что знаю о морали землян, иначе не была бы Наблюдателем. Земной мужчина может любить двоих и троих, много. Ты смеешься надо мной? Или причиной отказа служит маска? — Тааль вдруг щелкнула застежкой и сорвала маску с лица. На Сухова глянуло странное, прекрасное и одновременно страшное лицо: одна половина его, белая, чистая, идеально красивая, напоминала маску — мраморную, безжизненную, с застывшим глазом, а вторая была багрово-синей, сведенной судорогой, с пылающим черным глазом, полным гнева и тоски, презрения и ярости.

Сухов невольно отшатнулся.

Тааль засмеялась сквозь рыдание, но тут же взяла себя в руки, захлопнула маску, сказала с презрением:

— Я так и знала: ты такой же, как и все. Иди. Завтра вы умрете… если не поможет Ягуар. Ты не Посланник, ты его бледная тень.

Никита вспыхнул, хотел ответить резкостью, потом решил извиниться, утешить женщину, попытаться сказать что-то в свое оправдание, но все слова были бы лишними сейчас, и он промолчал, повернувшись, чтобы уйти.

— Подожди, — повелительно окликнула его жрица. — Возьми для своей девушки… если она существует. Это муиски.

Никита подошел к Тааль на ставших ватными ногах, принял из ее руки красивую, изумительно тонкой работы золотую заколку в виде крокодильчика с четырьмя глазами-изумрудами. Рука женщины дрогнула, Сухов почувствовал ее порыв, и страсть, и сердцебиение, однако поцеловал руку.

— Вы очень красивая, Тааль!

— Я знаю, — снова рассмеялась жрица с горечью и гневом. — Но ты отказал мне!

— Я отказал себе! И когда-нибудь я вернусь, чтобы вылечить тебя. Артхурон, то есть заклятие и наговор, снимается, кто бы его ни сотворил.

— Только не заклятие Семерых!

Никита вздрогнул.

— Так заклятие… сотворила… Семерка магов?! За что?!

Тааль отступила в глубину комнаты, сделала отталкивающий жест.

— Мой первый муж — Вуккуб, я ему помогала во всем. А теперь уходи!

Никита постоял немного, плохо соображая, что к чему, помотал головой, упрямо набычился.

— Тогда я приду с другой Семеркой. Жди.

Он, как слепой, повернулся и вышел в коридор, где его поддержала рука служанки. Он не помнил, как дошел до своей спальни, которую в тревоге мерил шагами Такэда. Не отвечая на вопросительно-озабоченные взгляды, Сухов разделся и лег, даже не глянув на эрцхаор, тускло мерцавший вишневым огнем. В голове царил сумбур, мысли разбежались, а из чувств преобладали безмерное удивление и растерянность. Лишь через минуту до Никиты дошло, что Толя трясет его за плечо и что-то спрашивает. Тогда он выслушал вопрос и убил Такэду одной фразой:

— Она — бывшая жена Вуккуба!