Возмездие теленгера - Михаил Белозеров

– А что такое КЗС? – заплетающимся языком спросил Телепень.

– Когда-то город от наводнений защищал комплекс защитных сооружений, да американцы его в первую очередь разбомбили.

– А зачем? – снова спросил Телепень.

– А зачем они вообще начали войну? – спросил Большаков.

– Не знаю, но я… – начал Телепень, как обычно не слушая никого, кроме себя любимого.

Однако Дядин так на него взглянул, что он, хотя и был в изрядном подпитии, кое-что сообразил и предпочел убраться подобру-поздорову, а то можно было схлопотать пару горячих тумаков. Он доплелся до лежака и рухнул на него, проворчал что-то о том, что, мол, его не так поняли, что никто никогда не поймет широкую душу теленгера, и уснул мертвецким сном.

Костя, конечно же, был с ним солидарен. Деревня Теленгеш – это святое, это малая родина, за нее кровь проливали. Но, с другой стороны, хороший мужик Большаков, правильный, как все наши теленгешевские мужики, вместе взятые. И вид у него богатырский, и суждения верные. Другой бы на месте Большакова вытряхнул из Телепня всю его заячью душу, а он не вытряхнул, дал высказаться. Очень демократично. Наверное, и мой батя был таким же рассудительным и деликатным, если бы дожил до этих времен. Костя еще некоторое время слушал, о чем говорят за столом, и думал, что надо начинать не с Петровского, то есть не с форта Петр I, и тем более не с фортов Обручев, и не с Тотлебен, а с форта Милютин, где есть шахта, в которой удобно спрятать ретрансляционную ракету. И вообще, все форты, не имеющие связи с Кронштадтом, порядком разрушены, а форт Милютин – нет. Почему-то именно это название крепко застряло у него в голове. Так он и уснул с этой мыслью, и опять ему приснилась Верка Пантюхина и ее прекрасные карие глаза. Но теперь он пытался не просто ее поцеловать, но и соблазнить, как соблазняла его Аманда. Но самое странное, что ей нравилось, как он научился целоваться.

Ночью ему приспичило по малой нужде. Чебот, Телепень и еще кто-то, похоже Дядин, храпели на все лады. Телепень ко всему прочему еще и мучительно стонал и ворочался на жестком ложе. В крохотное оконце светила луна, на столе блестела пустая бутылка из-под самогона и стоял чугунок, в котором варили картошку. Ветер стих, небо было чистым и серым. За стеклом тревожно колыхались неясные тени. Костя обулся и, стараясь не шуметь, подошел к столу. Сунул в рот перо морского лука и вышел из избушки. Воздух был по-ночному свежим. Деревья стояли, как декорации в театре, – плоские, неживые. На помойной куче что-то шуршало. Костя пригляделся и обнаружил, что это пара ежей пришли за шкурками от сала. Он уже собрался было идти досыпать, как почуял крепкий запах табака, завернул за угол, к сараю, где брал дрова, и различил говор, особенно бас Большакова. Ну дают мужики, добродушно подумал он, литра полтора выдули, и хоть бы хрен по деревне. Здоровы по этой части. Здоровы. Он уже собрался было подойти и присоединиться к разговору, как услышал:

– Ты узнал его? – спросил Петр Сергеевич.

– Мальчишку-то? – переспросил Большаков своим густым басом.

– Ну да, – уточнил Петр Сергеевич. – Кого еще?

– Это он, – ответил Большаков. – Точно он. Жаль, что ничего не помнит. Он меня даже не узнал.

– Да-а-а… – задумчиво согласился Петр Сергеевич, – видать, наши с ним перемудрили. Думаешь, без него обойдемся? Ешкин кот…

– Не знаю, – прогудел Большаков, – пока он кое-что верно говорит. Видишь, привел же к Кронштадту.

– Привел, – согласился Петр Сергеевич. – А толку? Мы его уже раза три прошерстили. Нет, у него должна быть четкая программа: вот ориентир, вот остров, вот пусковая кнопка. Зачем тогда вообще нужен «мститель»?

Костя едва не подсказал: чтобы таких умников, как вы, за нос водить, я же не робот. Не понравился ему этот разговор.

– С одной стороны, все правильно, – согласился Большаков. – А с другой – у меня большие сомнения: ведь пиндосы не дураки, лет пять искали на этих островах и ничего не нашли. Значит, мальчишку могли запрограммировать на ложный поиск, и будет он вспоминать по кускам, и будет нас водить к каждой навозной куче.

– Хм… – высказал свои сомнения Петр Сергеевич. – А вдруг ракета не здесь и вообще не на Балтике, а где-нибудь в Заполярье и даже за Уралом?

– Да здесь она, здесь! – возразил Большаков. – Я ее чую! За Уралом ей делать нечего, потому что ракета должна быть запущена вдоль территории России, чтобы она пролетела до самого Сахалина и активизировала «мертвую руку-два», а может, и «мертвую руку-один», то, что от нее осталось. Пусть себе летят на Америку.

– Тогда точно не нашли, – почти восторженно согласился Петр Сергеевич. – Иначе раструбили бы всему свету, любят они хвалиться. Это у них называется пропагандой. Они даже на всякий случай взорвали часть фортов. Но и наши ведь не дураки. Должны были предугадать действия противника.

– Должны, – согласился Большаков. – Иначе как-то нелогично. Думаешь, мальчишка шельмоватый?

– Не думаю, – после некоторой паузы ответил Петр Сергеевич. – Не похож он на плута. Да таких и не брали в «мстители». Честный мальчишка и наивный. Моя-то обвела его вокруг пальца в два счета.

– Да ты что?! – удивился Большаков до такой степени, что несколько секунд молчал, пораженный щедрой натурой Петра Сергеевича. – Ну, мужик, даешь!

Это ж надо так родину любить, ехидно подумал Костя, и ему сделалось физически плохо. Он все еще испытывал к Аманде двоякие чувства. С одной стороны, она была его первой женщиной, а это не забывается, а с другой – предала, не моргнув глазом. Меньше всего он ожидал подлостей от соплеменников.

– Ну да! – почти с гордостью заявил Петр Сергеевич. – Он даже в момент соития ничего не разболтал, кроме слова Кронштадт. Но и мы не лыком шиты, сами догадались. Ешкин кот!

– Крепкий пацан, – одобрительно высказался Большаков. – Я бы не смог. Я с бабой в постели вмиг раскрепощаюсь до естества. Крепкий орешек, однако.

У Кости по спине еще раз пробежал озноб. Его покоробила криводушие Петра Сергеевича. Это ж надо таким лицемерным быть! А по виду не скажешь. По виду он наш, теленгешский. Значит, все было придумано и спланировано! А я, простой и доверчивый, втюрился в Аманду. Ему захотелось подойти и сказать, что он думает обо всем этом, Петру Сергеевичу, сказать прямо в глаза, что так порядочные люди не поступают, а потом развернуться и отправиться домой в деревню, где все ясно и понятно и где тебя не держат за дурака, где тебя любят, а главное, ждут. Его мысли перескочили на Верку Пантюхину, и некоторое время он думал только о ней. Потом словно очнулся, потому что услышал все тот же добродушный бас Большакова:

– А девку-то не жалко?

– А как его еще было раскрутить? – спросил Петр Сергеевич, намекая на свою азиатскую хитрость. – Ничего-ничего, покочевряжится и успокоится. Она девка умная. Знает, что родина требует жертв. Ешкин кот!

– С женщиной, конечно, ты здорово придумал, – степенно согласился Большаков. – Но можно было по-другому.