Внучка берендеева. Второй семестр - Карина Демина

А меня Люциана Береславовна не выпустила.

Заглянула.

Усмехнулася и велела:

– Лежите, раз уж притащили… никакого понимания. Как был охламоном, так и остался…

Это уже она про Архипа Полуэктовича, стало быть, с которым, как ныне разумею, давнее знакомствие свела.

Я перечить не посмела.

Легла смирнехонько. Рученьки на груди сложила. Глазоньки закрыла. Лежу и не шевелюся, хотя ж пятка левая аккурат засвербела, и так, что прям терпеть невмочно. А в голове вновь мысли предивные бродят.

…а ну как станет Люциана Береславовна выспрашивать?

…иль скажет чего такого, чего натура моя не сподобится вынести.

…посмеется… дурою обзовет… а ведь как есть дура. Нельзя было Евстигнея в ход сокрытый пускать, как и самой за ним лезти.

Задним умом все мы крепкие.

Люциана Береславовна, ежель и желала чего сказать, то помалкивала. Уходить не уходила, сидела рядышком тихенечко, и страсть до чего любопытственно мне было глянуть, чего ж этакого она делает.

Шьет?

Ворожит?

– Все слышали? – спросила она, когда терпеть свербение в пятке вовсе невмоготу сделалось. И я осторожненько ноженькою о ноженьку поскребла.

– Я…

– Не притворяйтесь. У вас это совершенно не получается. Чтобы врать – талант нужен. Или умение. А у вас, к счастью, ни того, ни другого. Все мысли на лице написаны.

Это как?

Видела я давече свое лицо в зеркале, ничегошеньки на нем писано не было, и даж чернилами оное лицо не перемазано было.

– Открывайте глаза, Зослава. И в следующий раз не жмурьтесь так старательно. Спящий человек и дышит иначе, и сердце его бьется тише. Да и в вашей позе не спать – хоронить только.

У меня уши и полыхнули.

Рано меня еще хоронить. Но глаза я открыла и к Люциане Береславовне повернулася.

Сидит она на стульчику резном.

Махоньком.

Такой и тронуть страшно – а ну как рассыплется? Но Люциане Береславовне сей страх ведом не был. Подушечку возложила, чтоб, значит, помягче… небось боярский ея зад к твердому непривычен.

– Вы мне не нравитесь. – Она вышивала.

Пяльцы тонюсенькие.

Костяные.

Ткань шелкова.

Иголочка, что лодка по озеру, по ткани скользит и нить за собою тянет.

На коленях же будто коробочка стоит, где бисеру всякого, ниток… и выбирает их Люциана Береславовна не глядя.

– Не принимайте на свой счет. Издержки воспитания. – Люциана Береславовна иголочку попридержала. – Да и жизненный опыт… из деревенских девок редко выходит что-то толковое.

– Куда уж нам до боярского роду. – Я села.

А что, гудение стихло в головах, слабость осталася телесная, так ея превозмочь легко. И до комнаты своей как-нибудь, но добреду. Уж лучше там бока отлеживать, нежели в доме чужом нежеланною гостьей быть.

– Надо же. – Люциана Береславовна голову склонила, и слабо зазвенели бубунцы-заушницы, жемчугом украшенные. – А вы не только мычать способны. Лежите. Все равно вас не отпущу.

– Почему?

– Архип попросил. А ему я не отказываю. К тому же мы можем быть полезны друг другу.

И вновь игла заскользила. А хитро как-то боярыня шьет. И навроде знакомо, а в тож время и нет. Наши-то все больше по-простому, крестиком. Иные, которые мастерицы, то и гладью могут, но на полотне простом, обыкновенном.

И нитки берут шерстяные.

А тут шелка.

– Без моей помощи вас отчислят. Полагаю, это для вас не новость. Все-таки отсутствие элементарной базы мешает вам усваивать новые знания. – Люциана Береславовна подняла пяльцы и нахмурилась. А я ажно дыхание затаила.

Это ж диво-то какое!

Ветка будто бы черемуховая да в жбане стоит.

Шкляном.

С горлом узеньким. И так вышитый, что будто бы взаправду вот-вот в руки сойдет, и синим переливается, и серым, и мнится – пригляжуся, то в воде, которая в жбан этот налита, себя увижу.

Ветка ж едва намечена.