Иной смысл - Влад Вегашин

— Тогда мне быстрее стало бы скучно. Так что учись на здоровье, Станислав. А сейчас… боюсь, пока мы тут с тобой чаи пьем, товарищи по бараку уже заждались тебя в комнате для наказаний. Да и исполнитель наказаний небось заскучал — может и поразвлечься в ожидании… Все же ты плохой идеалист, Ветровский. Товарищи из-за тебя страдают, несколько часов назад ты человека убил — а сейчас пьешь со мной чай как ни в чем не бывало. Нехорошо…

Стас стиснул зубы. Незримый щит, что он воздвиг между собой и своими эмоциями, истончался на глазах, еще немного — и рухнет, и что тогда будет? И даже подумать страшно, что тогда будет. Нет, пока что надо держаться. Не показывать.

— В таком случае, если вы не против, я откланяюсь, — приподнялся Ветровский. — Негоже заставлять ждать многоуважаемого исполнителя наказаний.

Когда Стаса выводили из кабинета, он успел украдкой обернуться и взглянуть на Новомирского. Тот смотрел вслед «гостю» с нескрываемой досадой. Молодой человек мысленно улыбнулся: по крайней мере, этот раунд он не проиграл. Главное сейчас — выдержать наказание. Что там будет? Нет, нет, не стоит об этом думать раньше времени. Любопытнее другое — какое действие окажет на Аркадия Венедиктовича прочтение книги?..

Комната для наказаний оказалась длинным узким помещением. По всему периметру стен, за исключением двух дверей и почти плоского шкафа с дверцами-купе, тянулась блестящая металлическая полоса. Возле шкафа стояли стул и стол с раскрытым ноутбуком, из динамиков раздавались крики, хрипы, стоны, звуки выстрелов и взрывов — в ожидании «клиента» исполнитель наказаний, а попросту — палач, развлекался крошением в фарш солдат компа-противника, детально прорисованных людей. Стас вспомнил, какое действие подобные игры могут оказывать на эмоциональное состояние игрока, и содрогнулся.

Все обитатели шестнадцатого барака, за исключением «виновников торжества» — Ветровского и покойного Четвертого — стояли вдоль стены, их магнитные наручники крепко держались на блестящем железе.

Стаса зафиксировали с краю, рядом с Восьмым. Тот смотрел в стену перед собой невидящим взглядом, губы едва заметно шевелились. Внезапно он чуть скосил взгляд, посмотрел на Стаса и еле слышно шепнул:

— Считай. Про себя. Отвлекайся.

Ветровского затрясло. Он еще никогда не оказывался в такой ситуации, не считая страшно далекого и почти забытого двухмесячного детдомовского прошлого, но и тогда было не так страшно — он очень быстро привык, да и наказывали там, конечно, не так.

— Ну, что тут у нас… — Палач, судя по торжественно-агрессивной мелодии, прошел уровень, «сохранился» и поставил на паузу. — Пять и восемь или десять и пятнадцать… Эй, как там тебя… Седьмой! Тебе что больше нравится — обычный кнут или нейрохлыст?

Второе звучало слишком страшно — Стас просто не мог себе это представить. Первое казалось еще страшнее — это Стас себе представить мог.

— Ну как хочешь. Тогда я выберу сам.

— Отвлекайся. Кричи. Считай.

На этот раз палач расслышал тихий шепот Восьмого. Длинный, около двух с половиной метров, кнут со свистом рассек воздух и обрушился на обнаженную спину. Восьмой чуть заметно вздрогнул, зрачки расширились от боли, но с губ не слетело ни единого звука. Стас только сейчас понял, что показалось ему странным в тот момент, когда он посмотрел на выстроенных у стены рабов: спина каждого была испещрена шрамами, у кого-то больше, у кого-то меньше. У Десятого, к примеру, их было всего несколько, а спина Пятого казалась одним большим рубцом.

Кнутовище еще раз распороло воздух, но Восьмой не издал ни звука.

— Здесь разговаривают только люди, — наставительно сказал палач. — Животные — мычат, и то только с моего разрешения. Все понятно?

Восьмой кивнул.

— Тогда начнем. — Ветровский отчетливо уловил довольную улыбку в голосе исполнителя наказаний. Кнут свистнул, Стас торопливо зажмурился.

«Один, два, три…»

Первый же удар предназначался ему. Такой физической боли Стас не испытывал ни разу в жизни, даже сломанные кости, казалось, болели гораздо слабее, да что там — они вообще не болели! Ребро? Помилуйте, какая ерунда.

«Четыре, пять…»

Следующим оказался опять Восьмой — но удар был только один.

«Пять и восемь или десять и пятнадцать», — вспомнил Стас. Ему полагается примерно в полтора раза больше ударов, чем остальным. Вот только сколько — восемь или пятнадцать?

Палач прошел вдоль шеренги, отвешивая каждому по одному удару, и вернулся к началу.

«Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят…»

На первом ударе он прихватил губу зубами. На втором — прокусил насквозь, горячее и соленое наполнило рот. На третьем едва сдержал крик.

Пока исполнитель наказаний обрабатывал остальных, Стас повис в наручниках, не в силах держаться на ногах.

— Стой. Держись. Не расслабляйся. Считай. — Монотонный шепот Восьмого выдернул юношу почти что из обморока. — Иначе будет хуже.

На своем четвертом ударе Стас замычал от боли, а когда палач сделал шаг к следующему, снова обвис.

— Стой. Держись.

«Сто двадцать восемь, сто двадцать девять, сто сорок… нет, сто тридцать».

Пять.

Шесть.

Семь.

Он уже не пытался сдерживать крик. На лопатке лопнула кожа, кровь текла по спине липкими струйками, а Стас дрожал от ужаса и боли и готов был на все что угодно, лишь бы его убили прямо здесь и сейчас… Он никогда не думал, что боль настолько испугает его, он никогда не знал, что она бывает столь нестерпима…

Восемь.

Девять.

Еще один… или шесть. В любом случае больше половины позади… но он больше и одного не выдержит.

Юноша не замечал, что остальные получили столько же, сколько и он, следовательно — его ждало пятнадцать ударов.

Десять.

Палач еще раз прошел вдоль всей шеренги, и Стас со стыдом понял, что, кроме него, кричал только Десятый, но куда тише и меньше. А потом экзекутор вернулся к нему.

Пять ударов подряд, обжигающая боль, невыносимость — Стас почти потерял сознание. Он даже не почувствовал окончания наказания.

Восьмой стоял молча, хоть и хотелось орать, срывая голос. Не за себя — за этого странного придурка, идиота, который зачем-то за него заступился, спас от свихнувшегося Четвертого и теперь за это расплачивался. Восьмой не испытывал таких сильных и ярких эмоций уже очень давно… может быть, даже никогда не испытывал. По крайней мере, в этой жизни.

Пять ударов подряд, без перерыва, дважды рассеченная кожа — это даже его, привычного к наказаниям, довело бы до стона. Мальчишка и так держался — помнится, Десятый заорал в первый раз уже на втором ударе. Сам Восьмой в первое наказание кнутом кричал с самого начала — ему не было разницы, что о нем подумают, а с криком переносить всегда легче.