Ночь на площади искусств - Виктор Шепило

Ох, недаром вы! Глубины темней!

Вижу траур в вас! По душе моей!

Вижу пламя в вас я победное!

Сожжено на нем сердце бедное!

Эх-ма!

Азарт танцоров передавался все дальше в публику — и все больше народу было захвачено забубенной цыганочкой: неумело, но азартно поводили плечами, приседали, били себя ладонями по воображаемым голенищам и выкрикивали: «Оч-чи ч-чер-р-рные!»

Когда грохнул последний аккорд, Матвей успел поднять Грету на руки и та выкрикнула на сильной доле: «Гей! Тоска блядская!»

Восторгу в банкетном зале не было предела. Матвей после объятий хряпнул полфужера водяры и долго не мог отдышаться.

Подошел Режиссер:

— Поразительный вы танцор.

— Спасибо, — светился Матвей, — В молодости в Москве я выделялся в танцах сольного характера.

— Веселый город Москва, — кивал Режиссер, — Один из любимых моих городов. Прелюбопытные новости приходят оттуда. Говорят, собираются восстанавливать Храм Христа Спасителя?

— Да, — соглашался Матвей, — Как у нас говорят: «Процесс пошел».

— В таком случае ожидаются грандиозные представления.

— Театральные?

— Не только. Я ведь Режиссер в основном массовых зрелищ. Здесь, на Западе, мне уже неинтересно работать. Карнавалы, маскарады и прочая дребедень — все это ненатурально. Пресно. Да и материал человеческий разнежен и податлив. Этот город немного особняком стоит, но размах здесь не тот. А русский человек пока интересен. Люблю, когда он спросонья или лучше — с похмелья. Мрачен, угрюм, немногословен. Молчит неделями, годами, десятилетиями. Но теперь, похоже, просыпается. Любопытен славянин разбуженный. А если он и голодный, и злой? Тут возможны такие фейерверки…

— Вот именно фейерверки! — взял Режиссера под локоть Мэр, — И не надо о трагичном.

— В самом деле, пусть лучше господин директор представит нам тех двух почтенных господ, — Режиссер указал в сторону Маршей.

Ткаллер замешкался.

— В самом деле… Почтенные гости нашего фестиваля… Прошу любить и жаловать…

— Хотелось бы узнать имена, — настаивал Режиссер.

— Господа предпочитают соблюсти карнавальное инкогнито, — нашлась Клара.

— Во-от как? — благодушно улыбнулся Режиссер, — Чем-то они в этом похожи на меня… Хе-хе-хе…

— Совершенно не похожи! — вспыхнул Свадебный, — Есть у нас имена. Извольте. Я — Свадебный марш Феликса Мендельсона-Бартольди из сюиты «Сон в летнюю ночь».

— А я — Траурный марш Фридерика Шопена из сонаты си-бемоль минор, — с достоинством добавил его сосед, — А вы по-прежнему не хотите себя назвать?

— Ну, на фоне таких знаменитостей мне просто неловко называться. Мое имя никому ничего не скажет. К тому же, как ни странно, у меня много имен, поэтому нет надобности мне их называть, а вам запоминать. А вот вас я знаю довольно давно. В первый раз мы встретились в тысяча восемьсот пятьдесят первом году на торжествах у господина Айзенберга. Уникальный господин! Он умудрился в один день получить звание магистра, тетушкино наследство, отметить свои именины, жениться и покончить с собой.

— Как покончить? Почему? — воскликнули гости.

— От счастья! По крайней мере, в предсмертной записке он написал, что такого счастливого дня в его жизни наверняка больше не будет. Поэтому он решился уйти. Господа Марши, вы его помните, надеюсь?

— Разумеется, — согласился Свадебный, — Мы всех помним.

— Только фамилия его была не Айзенберг, а Гольденберг, — поправил Траурный, — Мы там работали. А вы что делали?

— Тоже работал, — насупился обиженный поправкой Режиссер, — Любая жизнь, и особенно смерть, нуждаются в режиссуре. А я специализируюсь на кульминационных моментах. Впрочем, не без предварительной подготовки…

— У вас и ассистенты есть? — вывернулся из толпы любознательный Келлер.

— А как же! Непременно ассистенты! Вот и сейчас, — Режиссер широко повел рукой, — полный зал ассистентов!

Публика воспринимала этот диалог как очередную карнавальную мистерию и уже готова была аплодировать.