Былые - Брайан Кэтлинг

— Он говорит о Хоффмане, — сказал надтреснутый голос с другого конца деревянной комнаты. Измаил уже совершенно позабыл о спящем Вирте. Поднялся и подошел к койке. Выглядел Вирт ужасно, но был в здравом уме. Повязки на глазах снова почернели, а остальные раны продолжали сочиться и гноиться. От него разило смертью и разложением. Измаил глубоко затянулся сигарой.

— Мы ждем, когда разогреют котел, это уже скоро.

Вирт попытался привстать, но сил не хватило. Измаил принес еще одно одеяло, свернул в комок и подложил ему под шею и плечо, приподнимая на койке повыше.

— Сколько выжило?

— Кого?

— Наших.

— Только ты и я, все остальные мертвы.

— Черт, — сказал Вирт. — А эти сволочи?

— Больше сотни.

— Значит, цель достигнута, бвана.

— Рад видеть, что ты сохранил чувство юмора, сержант Вирт.

— Больше ничего я и не сохранил, и думаю, оно мне еще чертовски пригодится, если доживу.

Измаил видел, что Вирту больно и каждое слово стоит ему дорогого.

— Я принесу еще морфина, — сказал он. — Скоро вернусь. Ты не против остаться с нашим приятелем?

— Какой у меня выбор. Хотя бы не придется видеть долбаного скота. Не принесешь чего-нибудь запить морфин?

— У койки стоит вода.

— Да я о джине.

Измаил согласился, улыбнулся и вышел.

— Эй, клоун, зачем вы подстроили для нас западню?

Вестник ничего не ответил, не обращая внимания на раненого.

— Зачем покрасили гуано не ту тропинку?

Ни слова.

— Уж лучше ответь, а то не дождешься никакого флейбера.

После долгой паузы вестник снова заговорил.

— Не я, другой. Одинокий он.

— Говоришь, там с нами была еще какая-то мразь?

Вестник кивнул и пожал плечами. Вирт услышал это через повязки.

Прошло несколько минут, затем Вирт спросил:

— Расскажи об Орме — это он убил Маклиша?

— Мы делаем Орма холостить. Другой хотел холостить хозяина. Мы дали и ушли.

— Другой — то бишь Хоффман?

— Тот, кто принес последнего флейбера. Мы взяли и пошли.

Вирт извернулся в кровати и всхлипнул, закусывая губу перед тем, как снова заговорить.

— Так этот старый козел расправился с Маклишем! — прохрипел он. — Что ж это за Орм такой и как он холостит?

— Мы вместе выжимаем Орма, Орм — голодный червь, выедает человека, выхолащивает. Ничего не остается внутри.

— Орм сейчас здесь?

— Орм всегда рядом, когда мы хотим.

— Это он помогал вам так долго выжить в Ворре?

— Флейбер и Орм берегут. Много еды.

— И какого хрена вы там жрали?

— Деревья и я.

Вирт проклокотал в смехе, который стоил боли.

— Жрали гребаные деревья?

— С собой.

Вирт сдвинулся, наклонив мумифицированную голову в направлении голоса.

— С собой?

— С каждым, — сказал вестник.

— Длинная свинья,[11] — хохотнул Вирт, соскальзывая обратно в боль и веселье. — Вы, черт возьми, жрали друг друга.

Вестник воодушевленно закивал, изображая Вирту чавканье.

— Господи, — сказал тот. Затем перед тем, как его оборвала боль, спросил: — Так где последний флейбер?

Вестник странно посмотрел на Вирта.

— Вы все сговнили его оружием.

— Чего?

— Мы показали старого сношенного флейбера, и вы сговнили его оружием.

Вирт уже хотел снова прикрикнуть, когда вдруг понял, о чем говорит этот болван.

— Господи, то бишь флейбер — тот дохлый гниющий младенец, которого вы таскали?

— Флейбер, — ответил вестник.

— Твою мать, хочешь сказать, что Маклиш и старый козел-доктор платили вам мертвыми младенцами?

— Флейбер, — ответил вестник.

Когда вернулся с бутылкой и таблетками Измаил, его встретила причудливая картина: вестник сидит, как приросший к полу, с ухмылкой, а Вирт хихикает в боли. Он не мог представить, что за шутку эти двое могли разделить с такой необузданной и невинной радостью.

Употребив препараты и полбутылки джина, они оба услышали свисток поезда.

— Готово, можем отправляться, — сказал Измаил.

Вирт провалился в глубокий темный сон, что забальзамирует его до тех пор, пока через два дня его не внесут в больницу Гильдии лесопромышленников.

Измаил устал допрашивать вестника с пустыми глазами, устал от его тупых ответов. Но оставалось узнать еще одно.

— Скажи последнее — и можешь идти.

Впервые можно было заметить проблеск оживления.

— Почему лимбоя умирают, когда я делаю так?

Измаил от всей души наслаждался этим жестоким моментом. Незаконченный жест над сердцем подтолкнул вестника к самому быстрому ответу за день.

— Ты холостишь.

— Что?

— Ты зовешь Орма. Как мы, но в другую сторону.

— То есть я делаю тот трюк, который вы делаете вместе, чтобы создавать Орма?

— Такой же, но больше.

— Как у меня получается?

— Такой же, но больше.

— Почему я?

— Такой же.

Мысль, что у него есть что-то общее с этими зомби, претила. Сперва антропофаги, теперь лимбоя. Не такую родословную он себе искал. Неужели ему суждено быть только вместе с уродцами и чудовищами? И какую бы силу он не разделял с этим недочеловеком, исходила она все же из разных источников.

— Такой же, — сказал вестник.

И когда в Измаила вкрадывалось следствие этого простого слова, вестник изобразил еще один знак. Он встал, положил одну руку на сердце, а второй плоско провел над головой по кругу, словно полируя несуществующий нимб. Измаил смотрел молча; он уже видел этот жест.

Они почти не заметили, как локомотив дал вагонам первую встряску, пока Мерин висел на цепочке свистка. Измаил скомандовал лимбоя перенести Вирта в его собственное купе. Когда они вернулись, Измаил дал сигнал, и поезд оставил станцию обезьянам и птицам. Великий вой пара притих под колесами, и постепенно махина фургонов сдвинулась, локомотив задним ходом толкал их прочь из этого места.

Через пятнадцать минут, пока поезд все еще полз, Измаил проревел приказ остановиться.

Мерин отпустил визжащие тормоза, и Измаил спрыгнул с поезда, показывая куда-то назад, на что-то висящее в деревьях.

— Помоги его снять, — крикнул он Мерину, который уставился на светящуюся белизну среди темных, мокрых и обтекающих веток. Это было обнаженное тело Антона Флейшера. С немалым трудом и при помощи одного из лимбоя, которого заставили влезть на дерево, они опустили тело и обнаружили, что он еще дышит. Во время развернувшейся драмы в вагон проскользнул Сидрус и втиснулся среди пропащих людей. Никто из них не обратил внимания и не обеспокоился. Флейшера закутали в одеяла и уложили рядом с Виртом, где он стонал и храпел еще пять часов. Поезд снова стронулся и погрохотал с возрастающей скоростью домой.

Сто тридцать три лимбоя не реагировали на существо, которое ехало с ними. Они не хотели контакта с этим незнакомцем, как будто состоявшим из двух человек; они никогда прежде не сталкивались с подобным созданием и страшились его близости. Сидрус же ни