Маскарад - Терри Пратчетт

До Генри донеслись перешептывания других зрителей.

– О да, – авторитетно заявлял кто-то, – в Псевдополисе такое тоже показывали…

Мамаша пихнула Генри под локоть.

– Это так и должно быть?

– Э-э… вряд ли…

– Однако до чего забавно! Похохочешь всласть!

Но это были еще не все неожиданности вечера.

В тот момент, когда жирная балеринка столкнулась с ослом в вечернем костюме, она, слегка покачнувшись, вскинула руки вверх и содрала с него маску.

Герр Трубельмахер, дирижер, застыл от ужаса, не веря своим глазам. Оркестр, издав серию нестройных звуков, умолк. Только туба все продолжала свое…

…Уум-БАХ-уум-БАХ-уум-БАХ…

…Тубист выучил свою партию много лет назад и не имел привычки обращать внимание на происходящее вокруг.

Прямо перед Трубельмахером выросли две фигуры. Одна из них схватила его дирижерскую палочку.

– Прошу прощения, сэр, – это был Андре, – но ведь шоу должно продолжаться, верно? – Он передал палочку второй фигуре. – Начинай, – приказал он. – И чтоб музыка не прекращалась!

– У-ук!

Библиотекарь одной рукой осторожно поднял Трубельмахера, поставил его чуть в сторонке, потом задумчиво облизал палочку и устремил взор на тубиста.

– …Уум-БАХ-уум-БАХ… уум… ум… Тубист постучал тромбониста по плечу.

– Эй, Фрэнк, смотри-ка, на месте старика Трумпеля настоящая обезьяна…

– Тихотихотихотихо!

Довольный орангутан воздел лапы.

Оркестранты посмотрели на него. Потом посмотрели еще раз. Ни один дирижер за всю историю музыки – ни тот, кто однажды зажарил печень флейтиста себе на ужин за одну неверно взятую ноту, ни другой, насадивший на дирижерскую палочку троих скрипачей, ни даже тот, который отпускал по-настоящему обидные саркастические замечания на ползала, – так вот, ни один из них не удостаивался со стороны оркестра столь почтительного внимания.

Тем временем нянюшка Ягг на сцене воспользовалась суматохой, чтобы стянуть голову с лягушки.

– Госпожа!

– Прошу прощения, я приняла тебя за другого…

Длинные руки упали. Оркестр одним долгим, путаным аккордом с грохотом пробудился к жизни.

После краткого смятения, вызванного тем, что нянюшка обезглавила клоуна и феникса, балеринки попытались продолжить танец.

Хор недоуменно наблюдал.

Кристина почувствовала, как кто-то похлопал ее по плечу. Оглянувшись, она увидела Агнессу.

– Пердита!! Ты где пропадала?! – шепотом воскликнула она. – Вот-вот начнется мой дуэт с Энрико!!

– Ты должна мне помочь! – прошипела в ответ Агнесса.

«Энрико? – подметила кроющаяся в глубине ее души Пердита. – А для всех остальных, между прочим, он сеньор Базилика…»

– Помочь тебе в чем?!

– Нужно поснимать со всех маски! Гладкий лобик Кристины прелестно сморщился.

– Но, по-моему, маски снимают только в самом конце!!

– Э-э… Все изменилось! – горячо произнесла Агнесса.

Повернувшись к соседнему вельможе, она быстрым движением дернула маску зебры вниз. Из-под маски на нее гневно уставились глаза певца.

– Прошу прощения! – прошептала она. – Я приняла тебя за другого!

– Почему так рано? Еще не время снимать маски!

– Сценарий изменился!

– В самом деле? А мне никто не сказал! Стоявшая поодаль жирафа с короткой шеей наклонилась к певцу:

– Что такое?

– По всей видимости, большая сцена со сниманием масок должна произойти прямо сейчас!

– А почему мне никто не сказал?!

– О нас всегда забывают. Мы ведь всего-навсего хор… А с чего это вдруг старик Трумпель облачился в наряд обезьяны?

Мимо в пируэте пронеслась нянюшка Ягг, врезалась в слона в смокинге и обезглавила зверя по самое туловище. Свои странные действия она сопроводила пояснительным шепотком:

– Мы ищем Призрака, понятно? Только тс-с!

– Но… Призрак ведь мертв!

– Их, Призраков, так запросто не убьешь, – ответила нянюшка.

С этого момента по хору, как круги по воде от брошенного камня, пошли слухи. Лучше места для слухов, чем хор, в жизни не сыскать. Есть люди, которые ни за что не поверили бы высшему духовному лицу страны, вздумай тот утверждать, что небо синее, – даже если бы он в подтверждение своих слов предоставил письменные свидетельства от седовласой матери и трех девственниц-весталок. Зато эти люди без оглядки верят любым словам, которые случайно услышали за своей спиной поздно ночью в самом низкопробном трактире.

Какаду повернулся и стянул маску с попугая…

Бадья сотрясался от рыданий. Это было хуже, чем в тот день, когда взорвался кефир. Это было хуже, чем полоса сильной жары, от которой сошел с ума целый склад с «Ланкрским Особо Острым».

Опера превратилась в пантомиму.

Зрители хохочут.

Пожалуй, единственный, кто все еще оставался в маске, был сеньор Базилика. Он наблюдал за суетой в хоре с той степенью надменного изумления, которую позволяла передать его собственная маска, – и это, как ни удивительно, было довольно много.

– О нет, – простонал Бадья. – Такое нам замолчать не удастся! Он никогда больше не вернется. Мы приобретем дурную славу, и уже никто никогда не захочет прийти в мою Оперу!

– Никто никогда что? – промямлили у него за спиной.

Бадья оглянулся.

– О, сеньор Базилика, – промолвил он. – Я и не заметил, как вы подошли… А я как раз… Надеюсь, вы не подумали, что подобный балаган творится у нас каждый день!

Сеньор Базилика, слегка покачиваясь, смотрел сквозь Бадью. На нем была рваная рубашка.

– Ктотта… – произнес он.

– Прошу прощения?

– Ктотта… ктотта ударил меня по голове, – произнес тенор. – Сстакан воды пжжалста…

– Но вам ведь… как раз сейчас… петь, разве нет? – проговорил Бадья. Схватив оглушенного тенора за воротник, он сделал попытку притянуть его поближе. В результате он лишь сам оторвался от пола, и туфли его теперь болтались на уровне колен сеньора Базилики. – Скажите мне… ведь это вы там… на сцене… умоляю!!!

Даже в своем оглушенном состоянии Энрико Базилика (также известный как Генри Лежебокс) различил то, что можно назвать дихотомией данного высказывания. Он предпочел держаться известной ему версии.

– Ктотта ударил меня в коридоре… – рискнул сообщить он.

– Значит, там не вы?

Базилика захлопал тяжелыми ресницами.