Ричард Длинные Руки - герцог - Гай Юлий Орловский

Я поднял веки, сон еще длится, кому-то с жаром объясняю, что свобода как раз и развращает, к тому же абсолютная свобода развращает абсолютно. Мы с детства рвемся к свободе: сперва от тирании родителей, затем от общества, а когда понимаем и прозреваем с ужасом, чем это грозит, начинаем спешно ограничивать себя и окружающих. К сожалению, прозрение происходит не в юности, а когда уже сами обзаводимся потомством. И вот начинается такая же яростная и непримиримая борьба молодого поколения уже против нас, тупых, замшелых и закостенелых, как они искренне и непокобелимо уверены.

Хуже всего приходится вот таким умникам, как я, что каким-то чудом успели это понять раньше, ну да, я же старые книги читал, а главное – понял, и теперь растерянно каркаем, как белые вороны в стае весело галдящих пустоголовых сверстников.

Спустился в холл, уже с виду бодрый, мне хватает для сна пары часов, ратники посматривают с великим уважением и почтением. Наверняка со слов того стража уже знают, что их лорд ночью и к кобольдихам сходил, и кого-то зарезать успел, сплошь настоящие поступки мужчины и предводителя, такому служить почетно, славно и выгодно.

Вышел из общей комнаты барон Уроншид, за ним сонный граф Стерлинг. Барон, широко зевая, спросил оруженосца:

– Завтрак уже на столе?

– Вот видите, граф, – сказал я Стерлингу, – каково нынешнее поколение? Раньше, просыпаясь утром, строго спрашивали себя: «Что я должен сделать?» Вечером, прежде чем заснуть, еще строже: «Что я сделал?» А что спрашивают сейчас?

Барон устыдился и отошел на цыпочках. Граф вздохнул, с укором в глазах покачал головой.

– Вы правы, ваша светлость… Что за молодежь? О-о-о, пахнет жареной бараниной с соусом?.. То-то я проснулся так рано!

Завтракали так, словно обедать придется уже в аду. Из-за столов поднялись суровые и серьезные, без тени сытости и благодушия. Прямо от постоялого двора отряд спустился в узкую долину, где с обеих сторон обступили пальмы, дальше пошли густые заросли померанцев, трижды пересекали один и тот же ручей, широко раскинувший кольца, как ползущая неторопливо прохладная змея, а потом выехали на простор солнечного тепла и окунулись в густые ароматы цветущих олив.

На холмах отары овец и стада коз, но пастухов или сторожевых собак не заметно, подивился, но скоро зеленые холмы остались позади, и я забыл о них, долго тянулось выжженное каменистое плоскогорье, усеянное крупными камнями.

Кони осторожно и с великой неохотой пробираются между обломками исполинских статуй, обезображенных временем настолько, что даже людские изваяния успели превратиться в жутких страшилищ. Земля кое-где пугающе провалилась, зияют прохладой глубокие ямы и пещеры, в глубине угадываются остатки колонн, стен с барельефами, пилястрами, пустыми нишами…

Вдали из солнечного блеска выступили скалы с удивительно одинаковыми острыми пиками.

Я засмотрелся на них, граф Гатер тоже долго всматривался, хмурился, наконец спросил осторожно:

– Вы уверены, что нужна именно Янтарная Капля?

– Почти, – ответил я бодро. – А что?

Он повел рукой.

– Вот отсюда она и начинается… Видите?

Почти от копыт наших коней земля и трава приняли оранжево-желтый цвет. Каждая травинка кажется выкованной из золота, но солнечные лучи пронизывают их, я могу рассмотреть темные прожилки клеток…