Реквием по солнцу - Элизабет Хэйдон

Мне встретилась любовь под этой ивой,

И сердце встрепенулось, и в тиши

Я подарил колечко девушке красивой

И клятву верности принес ей от души.

Но «В бой! К победе!» ветер с запада воззвал,

И я послушно в путь пустился снова,

За короля и родину бесстрашно воевал

Под солнцем и луной, в жару и холод.

И семь морей под парусами бороздя,

Во сне я часто видел дорогую сердцу иву

И девушку, которая ждала, ждала, ждала…

Вот возвращусь, и заживем счастливо.

Но «Разворачивайся!» ветер с запада воззвал,

Когда корабль мой буря бросила на скалы

И ветер с мачты паруса срывал,

А солнце лишь бесстрастно наблюдало.

И вот я вновь лежу под нашей ивой,

Все позади: сраженья и далекие моря.

С невестой я навеки разлучен,

И крепко держит меня мать сыра земля.

Пусть «Прочь отсюда!» ветер с запада взывает,

Свободен навсегда мой дух теперь.

Он выше солнца, выше моря, выше неба,

Не ведает ни огорчений, ни потерь.

Едва лишь зазвучали первые слова, разговоры прекратились, Анборн, Шрайк и солдаты затихли. Всех увлекла грустная мелодия. Рапсодия закончила петь, и мужчины дружно вздохнули.

— А теперь еще одну песню, если ты в настроении, леди, — попросил Анборн, сделав большой глоток из своей кружки. — Ты можешь порадовать нас балладой под названием «Печальная и удивительная история о Симеоне Блоуфеллоу и туфельке любовницы»? Ты знаешь, это моя любимая.

Рапсодия рассмеялась, чувствуя, как тает комок у нее в горле и расслабляется ноющее тело.

— Песню гваддов? Ты хочешь послушать их песню?

Анборн состроил обиженную гримасу:

— Почему бы и нет? Хоть гвадды и маленький народ…

— Но они делают отличные скамеечки для ног, — добавил Шрайк:

— Из этого не следует, что они плохие певцы…

— Очень мягкие, если их сварить с картофелем…

— И создатели превосходных баллад…

— А также могут послужить отличной мишенью для арбалетчиков…

— Ладно! — Рапсодия так хохотала, что у нее заболели ребра. — Прекратите немедленно. — Она постаралась расправить плечи и откашлялась. — Мне нужна моя лютня, — добавила она, устраиваясь поудобнее. — Я была бы чрезвычайно признательна, если бы кто-нибудь принес мне ее из кареты.

Стражники вскочили на ноги, искоса посмотрев на своего командира и его адъютанта, которые умудрялись так нахально вести себя в присутствии леди, не вызывая у нее ни малейшего возмущения.

Анборн с комичным видом вздохнул, когда один из солдат побежал к карете за лютней.

— Конечно, она лучше звучит на концертине, — с умным видом заявил Анборн, повернувшись к Шрайку.

— Или на скрипке со струнами из жил гваддов.

Рапсодия поднесла руку ко рту, пытаясь подавить приступ тошноты и смеха.

— Еще одна такая реплика, Шрайк, и я не стану отворачиваться в сторону, когда меня начнет тошнить.

— Ничего себе, — разводя руками, проворчал Шрайк. — Никогда не видел, чтобы она была такой злой и раздражительной, правда, Анборн? Интересно, что на нее нашло? О, кажется, я понял. Твой племянник.

Анборн огрел старого друга по уху и бросил на него свирепый взгляд.

Рапсодия взяла из рук солдата лютню, настроила ее и заиграла мелодию душещипательной песенки гваддов Серендаира о герое Симеоне Блоуфеллоу и туфельке его потерянной любовницы.

— Другую! Спойте другую песню, леди, — попросил Шрайк, как только она закончила трагическую историю.

— Как насчет колыбельной? — спросила Рапсодия, поудобнее устраивая лютню на коленях. — И дело не только в том, что уже поздно, — мне пора начинать тренироваться.

Мужчины не стали отказываться, и Рапсодия запела старую песенку, происхождение которой давно забыла:

Спи, маленькая птичка, под моим крылом…

Анборн неожиданно побледнел и схватил Рапсодию за плечо.

— Спой что-нибудь другое, — прохрипел он. Рапсодия ошеломленно заморгала.

— Извини, — быстро ответила она, пытаясь разглядеть выражение лица генерала, но он опустил голову и отвернулся.

— Не нужно извиняться, лучше спой что-нибудь другое.

Встревоженная Рапсодия вспомнила песню о ветерке, под которую засыпала она сама. Никто из присутствующих не мог ее слышать, ни у кого она не вызовет печальных воспоминаний. Она неуверенно начала петь, ее голос сливался с потрескиванием хвороста в костре, пульсировал вместе с пламенем, лизавшим Звездный Горн.

Спи, мое дитя, моя малышка,

На траве, где не смолкает звон ручья,

Где, посвистывая, ветер прочь уносит

Все волненья, и обиды, и печали дня.

Отдыхай, моя дочурка дорогая,

Где зуек в траве гнездо усердно вьет,

Где под головой так сладко пахнет клевер,

Где по небу в облаках луна плывет.

Пусть тебе приснится сон, моя родная,

С лунным светом, с лепетом ручья,

И не бойся улететь на крыльях ветра.

Я с тобой, моя любовь вернет тебя.

Анборн взглянул на Рапсодию только после того, как она закончила петь.

— Чудесная песенка, — тихо сказал он. — Где ты ее слышала?

— От матери, — ответила Рапсодия. — У нее имелись песни на все случаи жизни. У лиринов есть традиция: как только женщина узнает, что она ждет ребенка, она выбирает песню, которая будет сопровождать растущую в ее теле жизнь. Это ее первый дар своему малышу, его собственная песня. — Она посмотрела в темноту. — У каждого из моих братьев была своя песня, но эту мама пела, вынашивая меня. Матери лиринглас поют выбранную песню каждый день, когда остаются одни, перед утренними молитвами и после вечерних. По ней ребенок узнает свою мать, она становится его первой колыбельной, единственной и неповторимой для каждого малыша. Лирины живут под открытым небом, для них очень важно, чтобы дети вели себя тихо, если вдруг возникнет опасность. Песня быстро успокаивает ребенка. И он засыпает.

— Красивая традиция, — вздохнул Анборн. — Ты уже выбрала песню для моего племянника или племянницы?

Рапсодия улыбнулась:

— Еще нет. Я узнаю ее, когда придет время. Во всяком случае, так мне говорили. А теперь, если не возражаете, я хочу поспать. Спокойной вам ночи, господа.