Механизм Времени - Андрей Валентинов

Шевалье готов был голыми руками придушить гостью. К счастью, приступ ярости быстро прошел. Конечно, он не станет никого душить. Он ответит с предельной вежливостью:

«Прошу извинить меня, гражданочка. Сейчас я очень занят и не могу вас принять...»

Женщина пошатнулась, ухватилась за косяк двери и начала сползать на пол. Ее ногти, покрытые лаком цвета грозового неба, оставляли бороздки на трухлявом дереве. Лицо залила лунная бледность. Посмертная маска из гипса, где жили лишь два сапфира, вставленные в глазницы. Они молили и велели, притягивая, как магниты...

– Что с вами? Вам плохо?!

Он сам не понял, как оказался рядом. Подхватил, поддержал, окинул комнату лихорадочным взглядом. Кресло-раскоряка с обивкой, протертой до дыр? Скрипучая кровать? Вместо сломанной ножки – стопка книг...

Куда ее?

– Вы нездоровы? Я сбегаю за врачом.

Дрогнули сухие губы. Прохладное дыхание, неся едва уловимый запах гиацинтов, коснулось его лица.

– Не надо врача... Кресло... помогите дойти, Огюст.

Впервые она назвала его по имени.

Он хотел поднять ее на руки, но застеснялся. Баронессе стоило труда не рухнуть, а медленно, с достоинством опуститься в кресло. Мягко прошуршало платье, опадая тяжелыми складками. «Так саван обвивает тело усопшего», – пришло в голову дурацкое сравнение.

Долой «романтические» бредни!

– Как вы себя чувствуете? Я знаю хорошего доктора...

– Мне не нужен врач. Поговорите со мной, Огюст. Пожалуйста.

– Поговорить? О чем?! Я не медик...

– ...со стальной пилкой, как сказал бы наш любезный Ури, – она нашла в себе силы улыбнуться. – Это замечательно, что вы не медик. Неужели вам так трудно поговорить с дамой?

– Не трудно, конечно...

«Баронесса не в себе. Желает, чтобы я развлекал ее разговорами. А вдруг она лишится чувств? Или вообще умрет?! Она ужасно выглядит! На нее жалко смотреть...» Он лукавил. Даже сейчас вдова Вальдек-Эрмоли была красива – темным очарованием увядания.

Прелестью осени.

– Увы, я скверный собеседник.

– Позвольте вам не поверить, Огюст. Расскажите мне о себе.

– Что?

– Все, что сами захотите.

– Я – ничем не примечательный человек. Впрочем, если вы так желаете... – Он прошелся по комнате, заложив руки за спину; вспомнил про бутылку анжуйского. – Хотите вина? Не бог весть что, конечно...

– Хочу.

Он кинулся к буфету, отыскал чистый бокал, наполнил. Налил и себе. Баронесса едва пригубила – похоже, только из вежливости. Замерев в кресле, она держала бокал за тонкую ножку и слегка покачивала им. Казалось, вино вот-вот расплещется. Шевалье как завороженный смотрел на багровую жидкость. Тусклые блики с безучастной монотонностью возникали и исчезали.

Его начало клонить в сон.

– У меня был старший брат, – он не знал, с чего начать.

– Был? Он умер?

– Нет, он жив-здоров. У меня есть старший брат. Мишель отбывает срок в тюрьме. Наши власти не так благосклонны к социалистам, как вы. Надеюсь, он скоро выйдет на свободу. За него уже хлопочут влиятельные люди. В детстве Мишель не раз меня выручал...

Слова цеплялись друг за друга – звенья в цепи, зубчатые колесики в часовом механизме. «С чего это тебе приспичило откровенничать?» – спросил кто-то. «Не знаю, – ответил Шевалье. – Наверное, потому что она слушает».

О-о, как она слушает!

Разве мужчина откажет женщине в такой малости, как случайная беседа?

...Четыре года – разница существенная.

Когда Огюст еще гонял лягушек в запруде, цветущей от ряски, играл «в Бастилию», штурмуя сарай на окраине Нима, и лазил в соседские сады – Мишель уже заглядывался на девушек и помогал отцу в конторе. Услуги нотариуса пользовались спросом. Отец был скуповат и часто за ужином жаловался, что не может позволить себе нанять второго стряпчего. Мишель вызвался сам. Он с детства был такой: правильный, обстоятельный.

Справедливый.

Когда Лерой с соседней улицы, выходящей к реке, установил для «чужаков» плату за проход – разбираться довелось Мишелю. Огюст с друзьями прятались за углом, с замиранием сердца предвкушая, как Мишель поколотит всю шайку. В случае чего, они были готовы прийти на помощь, хотя Огюст в брате не сомневался: «Да он их всех – одной левой!»