Сокровище троллей - Ольга Голотвина

Стая не ушла далеко. Затаилась, выжидая, не соизволит ли неведомый зверь оставить хоть что-нибудь от туши.

Чужак чувствовал запах волков, но не обращал внимания на залегшую поблизости стаю. Он приступил к царственной трапезе.

Но даже в сладостный миг насыщения владыка ледяных просторов не забыл о том, что ждет его впереди. Другое трепещущее под лапой тело, другая горячая кровь, другая плоть в пасти… череп, который он раздавит, как привык давить черепа тюленей…

Не добыча.

Враг.

* * *

Хорошо, что профессиональный игрок умеет быстро соображать.

Когда от свода пещеры отделилась и рухнула вниз угловатая черная тень, Челивис успел оттолкнуть Марингу левой рукой к стене, а правой вскинул факел между собой и неведомым врагом.

В пламени блеснули громадные выпуклые глаза и угрожающе нависли над человеком кривые, похожие на ножи, жвала.

Огонь остановил, но не отпугнул тварь. Она угрожающе вскинула сухие шипастые лапы и выжидала удобный миг для нападения.

От неожиданного толчка Маринга выронила факел, и он погас.

— Беги, — не оборачиваясь, приказал Челивис.

Он знал, что умница-девушка убежит. А сам он погибнет, как только догорит ветка. Вон как встопорщилась шипами невесть откуда взявшаяся смерть!

Почему-то эта мысль не пугала. Страшнее было думать, что в пещере прячется вторая тварь — и нападет на Марингу.

Размышления не мешали действовать. Челивис быстро переложил факел в левую руку, а правой вынул меч из ножен.

Резкое движение заставило чудовище встрепенуться. И тут же тварь кинулась в атаку.

Меч скользнул по твердой, словно закованной в панцирь лапе. Круглая голова с жуткими жвалами дернулась прочь от огня, но длинные лапы вцепились в плечи Челивиса, глубоко проколов шипами полушубок и сковав движения человека.

Челивис собрал все силы, чтобы не уронить факел, пылавший между ним и смертью.

Оба противника, застыв, безмолвно мерились силой.

И тут между ними возникла сосновая ветка с обгоревшей корой. Приникла к горящему факелу, приняла на себя часть его пламени. Двинулась к морде чудовища, к выпуклому глазу. Не дотянулась, отступила — и взяла в огненный язык сочленение шипастой лапы, держащей Челивиса.

Впервые за всю схватку чудовище издало резкий, скрежещущий звук.

— О-о, больно? — злорадно пропел из-за плеча Челивиса девичий голос.

Мужчина испытал не радость, а отчаяние: она не ушла, она погибнет!..

Но за отчаянием нахлынула ярость. Так он и позволит какой-то саранче сожрать Марингу!

Силы удвоились, Челивис рванулся из жестких объятий, оставляя на шипах клочья полушубка, высвободил правую руку и рубанул по сочленению лапы, которое держала на огне Маринга.

То ли там броня прогорела, то ли это было слабое место в панцире, но меч перерубил лапу в «локте».

Тварь дернулась прочь, но Маринга с пронзительным воплем вцепилась в обрубок лапы и повисла на нем всем весом.

Хищник обернулся к новому противнику. При этом повороте Челивису открылась короткая, тонкая шея твари — и мужчина одним ударом снес врагу голову.

Маринга выпустила обрубок, отпрыгнула в сторону. Союзники-люди глядели, как, спотыкаясь, ковыляет по пещере обезглавленный хищник. Вот лапы разъехались… вот туша рухнула на пол… навсегда замерла…

— Надо проверить пещеру! — хрипло сказал Челивис. — Вдруг еще кто…

Маринга послушно подняла свой факел, который вновь погас, и снова зажгла его от факела Челивиса.

Вдвоем они оглядели пещеру, не нашли никакой опасности, зато отыскали второй выход — небольшое «оконце». Из-за каменного низкого «козырька» свет почти не проникал в пещеру, но выбраться через «оконце» было вполне можно.

— «Ищи Приют Филина и будь там гостем, — процитировал он по памяти. — Когда нагостишься — обрящешь Лисий Ошейник». Может, имелось в виду, что нужно пройти через сквозную пещеру?

— Пожалуй. Вот только я еще не нагостилась. Отдохнуть бы немножко.

Маринга спокойно, как на валун, уселась на тушу павшего хищника и устало вытянула стройные ноги в мягких сапожках.

Челивис неожиданно для самого себя выпалил зло:

— Почему ты не убежала? Глупо же!..

Маринга повела плечиком и сказала смущенно, словно признаваясь в чем-то недостойном:

— Нас с Аймарой отец так воспитал, что мы своих в беде не бросаем.

— А… а я — свой? — Голос подвел Челивиса, дрогнул.

— Свой, — спокойно ответила девушка, разглядывая разорванный рукав.

В пещере воцарилось молчание. Смолистые ветки догорали, почти не разгоняя тьму.

Наконец из полумрака донесся голос Челивиса:

— Я рассказывал о доме… о поместье… Так вот, я лгал. Нет никакого поместья. Я всего-навсего игрок. Мотаюсь из города в город, обираю дураков в «радугу». И отец мой таким был. Мать за ним от родителей убежала, так с тех пор и не знала, что такое свой дом. Меня родила в задней комнате какого-то трактира… А поместье на берегу моря я придумал. Не сейчас, давно уже. До мелочей придумал — и веранду, и ставни, в которые бьет ветер, и гобелены с оленями…

Бродяга замолчал, придавленный стыдом.

Маринга встала. Подошла к нему. Положила обе ладони ему на грудь.

— Ну и что? — спросила она участливо. — Значит, ты сам построишь этот дом на побережье. Обязательно построишь, ты сумеешь. И твои дети не будут бояться шума ветра, потому что будут точно знать: это надежный, прочный дом.

Ну как тут было не поцеловать эту чудесную девушку?

Челивис и поцеловал.

* * *

Эту темную, невысокую, скорбно ссутулившуюся фигуру среди развалившихся домов мертвой деревни Дождик увидел издали. На миг сердце кольнул суеверный страх, но тут человек обернулся на шаги — и юноша узнал Авипреша.

Если бы пасечник не обернулся, Дождик ушел бы потихоньку, чтобы не нарушать печальное одиночество старого человека. Но уходить было поздно. Дождик подошел ближе, глянул в раздраженные, замкнувшиеся глаза — и вместо приветственных слов бухнул со всей прямотой доброго сердца:

— Не изводи себя, господин мой! Ты же не хотел дурного!

— Ты о чем? — сухо поинтересовался пасечник.

— О речке. Мне госпожа Тагизарна рассказала…

— Вот как…

Оба помолчали. Затем пасечник негромко промолвил:

— Как же «не виноват»? Мой длинный язык… мое предательство…

Дождик не находил слов, чтобы утешить старика. Ведь он сам, слушая рассказ реки, пережил то, что творилось в душе молодого козопаса. И готов был поклясться, что не было в этой душе ни предательства, ни зла.