На исходе ночи - Алексей Калугин

Снова протяжный отчаянный крик. Даже не крик, а вой, в котором мало что напоминало о возможностях голосовых связок человека. Так мог завывать дикий зверь, попавший в капкан и ради того, чтобы вырваться на свободу, грызущий защемленную лапу. Он уже не чувствует боли – лишь отчаяние, тупое и безнадежное, за которое только и можно попробовать уцепиться, как за перевернувшуюся шлюпку, всплывшую после кораблекрушения. Мейт показалось, что вопль заставил слегка колыхнуться язычки пламени стоявших в центре стола свечей. Впрочем, это мог быть просто сквозняк.

Ше-Рамшо воткнул ложку в еду – еда, иначе и не назовешь то, что наполняло стоявшую перед ним тарелку, впрочем, можно еще и так – хлебово, – закинул руки за спину и, навалившись на спинку стула, с наслаждением потянулся.

– Ничего, ничего, – усмехнулся Ири, поймав взгляд девушки. И вытер ладонью сальные губы. – Пусть покричит.

– У меня от его воплей мороз по коже, – зябко передернула плечами Мейт.

– Это его призрак терзает, – оскалился в усмешке Ири. – Поначалу-то он его не видел, покуда действие куйсы не прошло. – Ири снова взялся за ложку, но затронутая тема, должно быть, показалась ему настолько интересной, что он поставил руки локтями на стол и подался вперед. – Смесь куйсы с люмитаксом, скажу я тебе, – он направил на Мейт грязную ложку, – убойная штука. Варьируя концентрацию смешиваемых препаратов, можно регулировать их воздействие на человека. Ты обратила внимание, что, когда мы сажали нашего приятеля в машину, он вел себя совершенно спокойно и выполнял все, что от него требовалось? Но при этом ничего не соображал. И сейчас, я уверен, он ничего не помнит. Если бы люмитакса было чуть больше, он бы утратил способность двигаться, но при этом осознавал все, что с ним происходит, и, что особенно интересно, обостренно чувствовал боль.

Зачерпнув полную ложку отвратного вида еды из тарелки, Ири отправил ее в рот, и на лице его тотчас же расплылась похотливая усмешка.

– А он там, – Мейт легонько стукнула носком туфли по полу, – не свихнется, часом?

– Все может быть. – Глаза Ири сладострастно закатились. – Впрочем, он уже и без того псих.

Запертый в погребе пленник снова истошно заорал. На этот раз Мейт точно подметила, что язычки пламени свечей дернулись в тот момент, как раздался крик. Девушка посмотрела на тарелку с почти нетронутой пищей и с отвращением оттолкнула ее.

– Не будешь есть? – удивленно посмотрел на нее Ше-Рамшо.

– Нет, – отмахнулась рукой Мейт.

– Ну и зря. – Ири подхватил тарелку Мейт и сгреб ее содержимое в свою. – По-моему, вкусно. – Встряхнув банку с валайским соусом, он выдавил на горку кафра, похоронившего под собой синтетический бифштекс, щедрую порцию зеленоватой жидкости. – А если не есть…

– Хватит! – не выдержав, ударила ладонью по столу Мейт.

Ше-Рамшо глянул на девушку так, будто она начала раздеваться.

– Ты же сама этого хотела, – произнес он негромко.

– Не знаю, – тряхнула головой Мейт.

– Что значит «не знаю»? – удивленно развел руками Ири: в одной руке ложка, в другой банка с валайским соусом – не человек, а символ безумного чревоугодия. – Это была полностью твоя идея. Я только помог тебе.

Ше-Рамшо осуждающе качнул головой, как будто хотел сказать: «Ну и молодежь нынче пошла!» – поставил на стол банку с соусом и принялся за еду.

Мейт взяла стакан и налила в него воды из пластиковой бутылки.

– Ты дал ему воду? – спросила она, сделав глоток.

Рот Ше-Рамшо был набит так, что он не мог даже слова сказать, только головой мотнул из стороны в сторону.

– А что, если он хочет пить?

Ше-Рамшо сделал резкое глотательное движение, проталкивая комок еды в пищевод.

– Ну так пойди и спроси его, – сказал он и провел открытой ладонью по губам.

– Мы привезли его не для того, чтобы издеваться.

– Да? – Ири сделал вид, что страшно удивлен. – Тогда для чего?

– Он должен ответить за то, что сделал.

– Как ты собираешься это устроить?

Мейт поднесла стакан с водой к губам и не спеша, очень медленно выпила всю воду до дна. Девушка рассчитывала, что к тому времени, когда она поставит пустой стакан на стол, Ири снова примется за еду, но не тут-то было – Ше-Рамшо терпеливо ждал, что же она ответит на его вопрос?

– Я не собираюсь его убивать, – с вызовом вскинула подбородок девушка.

Правда, получилось у нее это как-то очень уж театрально.

– А этого и не потребуется, – махнул зажатой в пальцах ложкой Ше-Рамшо. – Он сам умрет. От нас зависит лишь то, как долго он протянет. Как это ни прискорбно, все мы когда-нибудь умрем.

– Разве Ше-Шеол не обещал тебе вечную жизнь после смерти? – ехидно прищурилась Мейт.

Ше-Рамшо даже глазом не моргнул.

– Лично мне – нет, – сказал он и как следует перемешал содержимое тарелки.

– А призраки?

– При чем тут призраки?

– Призраки его не убьют?

Ше-Рамшо усмехнулся и головой качнул: порой Мейт становилась наивной донельзя. Или только прикидывалась дурочкой? Сомнение у Ири возникало уже не в первый раз.

– Призраки существуют только в его воображении, – ответил он, добросовестно стараясь, чтобы в интонациях голоса не скрипел сарказм.

– Призраков видит не только он один, – едва заметно прищурилась Мейт.

– Ну, что поделаешь, – вроде как с сожалением махнул ложкой Ири. – В стране полно страдающих галлюцинациями идиотов.

Снова крик. Долгий, протяжный, переходящий в хрип, он просачивался сквозь щели в досках пола, растворялся в воздухе, бился под потолком, прилипал к коже. Резь в глазах.

– Прекрати! – Мейт кричала, пытаясь своим бессмысленным, ни на что не направленным воплем заглушить стоны несчастного, терзаемого призраками человека. – Остановись!

Облизнув ложку, Ири отвел в сторону руку, в которой держал сей нужный и в определенном смысле значимый для него инструмент, и удивленно посмотрел на девушку.

Взгляды сидевших за столом пересеклись. Искры не возникло, но Ири почувствовал себя неуютно, а Мейт почудилось, что в комнате вдруг сделалось прохладно, будто сквозняком потянуло, и она зябко передернула плечами.

Язык Ири еще раз скользнул по блестящей выпуклой поверхности ложки.

– Выпусти его, – предложил ка-митар.

Ложку Ше-Рамшо держал у лица, и Мейт не было видно его губ. Быть может, он усмехался? Или презрительно кривил свои тонкие, чуть синеватые, как будто он и впрямь замерз, губы?

Широким взмахом руки Мейт сбросила со стола две свечи и пустую тарелку. Упав на пол, одна свеча сразу же потухла, другая какое-то время еще выдавливала из себя слабые голубоватые язычки пламени, которые почти мгновенно превращались в причудливо извивающиеся струйки невесомого серого дыма.