Девятнадцать стражей - Владимир Аренев

Бог знает, где провел последние годы Крэнг, а вот Матвей Молчанов коротал их на Гюрзе. Отличная захолустная планетка, бездна возможностей для человека свободной профессии. Правда, гюрзиане недолюбливают инопланетных гостей; зато они безумно обожают своего императора. Одна из страшнейших провинностей на этой планете – допустить, чтоб императорский портрет упал хоть в грязь, хоть в пыль, хоть даже на сверкающий зеркальный паркет – одним словом, на что-нибудь такое, по чему обычные смертные ходят ногами. Поэтому гюрзиане с помощью какой-то там загадочной технологии (несомненно, достойной гораздо лучшего применения) сумели заставить свои атавистические дензнаки при падении переворачиваться кверху и только кверху гордыми профилями Луминела Шестого и всех последующих.

Так что бросай, Дикки-бой, бросай на здоровье.

– Уговор есть уговор, – Крэнг досадливо хмурился на профиль Луминела Гюрзианского шесть-плюс-энного. – Ладно, слушай…

Тягостный вздох, мучительная гримаса и опять вздох…

– Вообще-то я приседал… то есть как там… при-ся-гал не разглашать…

И еще один вздох, и покряхтывание, и сопение… Наконец сквозь все это прорезалось первое толковое слово:

– Изолинит.

– Да ну?! – не сдержался Матвей. – А я-то вообразил, будто ты просто ради смены обстановки хочешь вступить в племя уродцев!

Дик снова вздохнул, еще тяжче прежнего:

– Ага. Только не просто. И решил я не сам. Меня завербовали на Альбе.

– Кто? Уродцы?!

– Да нет, – Крэнг наконец улыбнулся. – Альбийская жандармерия. Они сказали, что наши художества по их законам караются световой камерой и предложили выпирать…

– Выбирать, – поправил Матвей.

Эх, Дикки-бой, Дикки-бой! Первый раз в жизни остался без присмотра и сразу купился на такую туфту!

А Дикки-бой продолжал:

– Знаешь Свенсена? Нет? Вэлл… Он влип у них за полгода до нас и, чтоб выкрутиться, придумал, как пробраться в хальт-дистрикт. Проще отварной репы: нужно стать дикарем. Ничего лишнего. Никакой электроники, даже антибион не нужен – нам привили иммунитет от всех местных болезней…

– Нам? – переспросил Молчанов.

– Ну да! Я иду восьмым. Страшновато, конечно, в первый-то раз, но до сих пор все возвращались благополучно…

– Ты сам видел вернувшихся?

– Н-нет, – Дик слегка замялся, – но с чего бы это мне стали врать?

Так. Семеро долболомов, каждый из которых шутя приволок бы тридцать-сорок кило руды. Для собственных нужд Альба с ее технологией не прожует и тысячной доли этого. Замаячь же на рынке хоть тень такого количества изолинита – в галактике бы поднялся хай даже посильнее, чем если бы на Ханаане официальной политикой провозгласили антисемитизм. Ох и наивный же ты мужик, Дикки!

Вслух Матвей ничего этого не сказал. Вслух он спросил:

– А уродцы?

– Ту хэлл уродцев! – ухмыльнулся наивный Дикки. – Я бы и раньше хоть сотню таких передушил, а уж после трехлетнего тренинга…

– Понятно.

Матвей взялся было за свой наблюдательный прибор, но Крэнг перехватил его руку:

– Вэйт. Я не знаю, что ты задумал, но у тебя ничего не выйдет. Ты не проберешься в дистрикт со своей машинерией. И знаешь… – он рассеянно отобрал у Молчанова биноскоп, – мне ведь ничего не стоит прихватить лишних триста-четыреста грамм для тебя. В память о старой дружбе. Подумай, есть ли смысл пороть на верную смерть?

– Не пороть, а переть, – сказал Матвей. – Я подумаю.

И подумал: «Дурак ты, Дикки. И напрочь-то ты позабыл, кто я и что я. На триста грамм изолинита можно спокойно прожить остаток дней, а потом и еще жизнь-другую… Но неужто же ты и впрямь удосужился вообразить, будто меня устроит твоя подачка, если вон там, под вонючими сваями, переливается веселенькой радугой Куш даже не с большой, а прямо-таки с гигантской буквы?!» Куда там хакерским гонорарам, байсанским вынутым алмазам и остальным прежним добычам, перемноженным друг на друга!

А дурень Дикки, этот волосатый Тарзан по найму, преспокойненько рассматривал Стойбище. Рассматривал и ворчал:

– Вот грязь развели, черти жаброухие! И паразитов на них, не бойся…

– Небось, – сказал Матвей. – «Не бойся» – это донт траббл.

Его рука сама собою (вот честное-распречестное слово: именно собою сама!) двинулась в неспешный украдливый путь к правому набедренному карману.

Ты хороший парень, Дик. Хороший, но глупый. Глупый конкурент – это дар богов, а вот глупый свидетель… Ничего, Дикки-бой, больно не будет. Во всяком случае сейчас. Вот денька через два, когда очухаешься, придется потерпеть… Ничего, вытерпишь. А пока молись, чтобы взмокший от зноя палец твоего друга Мата сумел вслепую сдвинуть переключатель многофункционалки на нужную позицию. Иначе больно тебе не будет уже никогда…

А Дикки вдруг оборвал брезгливое свое бормотанье и растерянно вымямлил:

– Ой, Свенсен!

– Где? – своевольная молчановская рука, позабыв о лучевке, дернулась к биноскопу.

Дик без сопротивления отдал прибор:

– Самую большую хижину видишь? Колья вокруг видишь? На третьем слева.

Да уж, это впечатляло. Все-таки кое в чем цивилизация Терры-бис достигла высочайших высот. Например, в таксидермии. И в чувстве юмора – правда, несколько своеобразном. Вряд ли дегенеративно-восторженная улыбка, которою так и сияла насаженная на кол медноволосая голова, была свойственна неведомому Свенсену при жизни. Хотя кто знает…

Что ж, юмор там или неприукрашенная правда жизни, а долго любоваться подобным зрелищем Матвею как-то не захотелось. Да и наблюдение уже давно пора было возобновить. А Крэнг… Ничего страшного, пускай еще пообретается в сознании… пока.

Матвей повел объективом биноскопа по окрестностям Стойбища и вдруг закляк, окаменел, словно бы сам угодил под разряд стопера.

Дик тронул бывшего друга за локоть, спросил испуганно:

– Что там?

Молчанов только фыркнул в ответ.

«Что…»

Одинокий абориген, идет прочь от Стойбища. Очень быстро идет, то и дело помогая ходьбе левой рукой. Помогал бы и правой, да она занята: придерживает лежащий на плече каменный топор. Ничего, этот уродец и так движется крайне прытко – ежели не сбавит шагу, часа через пол окажется за пределами дистрикта.

Вот так: за пределами. И он один. Наконец-то!

Всё, бедненький наивненький Дикки-бой.

Всё, бедненькие наивненькие жандармы с недоразвитой Альбы.

Всё.

Матвей Молчанов дождался.

Вот в чем разница между умными и дураками: головы дураков уродцы насаживают на колья, а умному те же самые уродцы с сегодняшнего дня начнут таскать изолинит. Сами. По доброй воле. Килограммами. Центнерами. За пределы хальт-дистрикта. Понял, Крэнг?