Земля Святого Витта - Евгений Витковский

Зато там, в триедских землях, комары не водятся. Даже прославленная рифейская певчая карамора, если в клетке ее туда занести, споет себе последнюю, лебединую песнь — и откидывает лапки. Змеееды мнят сие показателем, что у них особо здоровый климат. Прочие киммерийцы, которых перловкой не корми, дай анекдот про змеекусов рассказать — тоже считают, что это показатель климата, однако же климата плохого. Вот в Киммерионе в уважаемую лавку зайдешь, так там тебе дрессированная карамора сей же миг выдает хоть первый концерт Чайковского!

Вергизов медленным, верст десять в час, шагом обходил берега Рифея, иной раз останавливаясь, чтобы густой струей яшмового экстракта полить растрескавшуюся шкуру Великого Древнего. Были у Вергизова и свои беды медицинского свойства, да за его здоровьем следить никого не приставляли: мол, сам управляйся. А у него, как у любого стрелочника, тем более обходчика, болели конечности, ныли колени, воспалялись локти, опухали суставы, тянуло сухожилия, немели пальцы, скрипели кости, подворачивались ступни, не гнулись запястья. А еще натирала ему пятки новая, почти что ненадеванная тень, которую он раз в три-четыре столетия сам рисовал мелом, обводил, вырезал и пришивал к пяткам взамен изношенной, — обычно выброшенные его тени таяли в мировом информационном пространстве, клоками всплывая то там, то тут в виде литературных произведений. Тень же раз от разу становилась все небрежней, артрит мучил змееблюстителя основательно, и ничего соответственного он нарисовать давно уже не мог, — да еще для рисования приходилось неестественно удлинять руки, что на пользу артриту, а равно контуру тени, никак не шло. Но ходить вовсе без тени Мирон никогда себе бы не позволил: еще примут за черта или другую какую несмысленную дурость. Да и что есть тень? Тень истинная мелом по рисунку не выкраивается.

Тень истинная — вещественна, и лишь Истинно Древнему дано ее отбрасывать (Мирон был Древним, но не настолько — он относился к Древним, как в Греции полубоги — к богам, ранг высокий, но сомнительный). Такой Тенью, истинной и плотной во всех отношениях, был Внешний Мир — Тенью, которую отбрасывал собою во все стороны Великий Ленточный Змей Мёбиуса. Не входило в эту Тень только то, что располагалось внутри окольцованного им пространства: Киммерия на берегах Рифея и немногие Уральские вершины, возносившиеся из Киммерии во Внешний Мир, поэтому обладавшие как бы двойным гражданством — и Теневым, и Киммерийским. Две таких вершины принадлежали графу Палинскому, основанием находились они в Киммерии, вершиной — во Внешнем Мире, потому и видеть их, и касаться их мог лишь тот, кто, в общем, ну… Кому, словом… В общем, кто надо — тот Камни эти видит и осязает. А кому не надо — для того это пропасти, ущелья, гнилые болота, трухлявые осины, мокрые елки. Четыре прочих вершины сейчас стояли незаселенными, хоть вешай табличку: «Сдается». Нет ныне только достойных квартирантов.

Тяжела ты, работа обходчика! Тут смажь, там смажь… Мирон оглянулся налево — там, посредине Рифея, лежал запретный для людей и бобров остров Эритей, где полоумный Герион разводил свои наркотические плантации, куда Мирон отправил на вечное поселение бывшую Золотую Щуку — и куда заходить никогда не хотелось, но зайти всегда полагалось. Мало ли что Герион натворит, пользуясь связями в потусторонних верхах: чай, у него Пегас — родной дядя. Тоже мне, нашел древность, отыскал гордость. В киммерийских булочных иногда таежные галеты лежат — не иначе как при Конане-варваре выпечены. И плесень их не берет. Глядишь, ничего не останется от Земли и всех ее богов, а галеты те целы будут. Славная судьба у великой расы, точней, у множества великих рас? Все — распылится миллионом, стало быть, элементарных частиц, и останется нерушим один черствый коржик?

А сколько про Гериона наврано! И тел-де у него три, и живет он на Балеарских островах, и одевается так, что турки-татары постыдились бы, и выблядок какой-то его победил, видите ли. Победишь его, когда у него хвост скорпионий! И не одевается он вовсе, а рожа смазливая — хоть рекламу мини-плавок под ней вывешивай. И при всем этом огородник, насобачился корень моли выращивать, жрет его пудами, ничего больше не помнит. Даже что хвост у него ядовитый — забывает. Бывает, сам себя жалит. Без никакого действия. Впрочем, иногда ложится поспать. В прошлый раз Мирон ему в спящие объятия ссыльную Щуку сунул. Едва ли великан ее съел: скорей наркотиком накачал, как обычно с гостями делает. Впрочем, а ну как съел? С него, психа, станется — выходит, Мирон скормил одного Древнего другому? Вергизов ускорил движение (шаги, если угодно) к наркоманскому острову. Опять придется быть за таможенника.

Моли отшибает память начисто, и человеку от этого хорошо. У не-человека память он тоже отшибает, но не всю, и потому не-человеку от моли кайфа меньше. Однако кой-какой есть, и пристрастившиеся к нему Древние жрут его за обе щеки, а у кого голов больше — так и щек тоже больше в дело идет. Однако Герион — немалых размеров, половину плантаций держит в подбрюшье, и не всегда туда влезешь: хоть он и летающий, но выгоду пузом прижмет и не выпустит.

Пешего ходу прямо по воде для Мирона было здесь немного, перейти Рифей да обогнуть самого Гериона, чтобы с ядовитого хвоста инспекцию не начинать. Однако искоса Мирон на этот самый хвост, украшенный тройным рядом жвал, глянул. Хвост слабо шевелился в ритме дыхания Древнего, — похоже, старый наркоман спал. Неухоженный, грязный… как все наркоманы. Мирон жалостливо открыл драгоценный бурдюк и плеснул на две-три особо грязных ссадины драгоценным яшмовым маслом. Поднялся дым, шкура заживала прямо на глазах, но жвала колыхались в прежнем ритме: благодарности за лечение не предвиделось. Мирон пошел вдоль пупырчатого тела чудовища на юг. Через шесть верст обнаружилось то самое, чего Мирон и ждал: пуская сладкие сопли, Герион спал, подложив под свою антично-красивую харю что-то черное. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что в качестве подушки на сей раз использовал племянник Пегаса бывшую Золотую Щуку — та вроде тоже спала и жабрами в холодном воздухе медленно хлопала. В двух шагах от Щуки, привязанное за что-то к неколебимому утесу, сидело Нечто непонятное, некрупное — и это Нечто хныкало и плакало.

По всем приметам человеком Нечто быть не могло, но и Древних такого вида Мирон не припоминал. Было Нечто черным, рожа перекошена: словом, косил сразу и под человека, и под крокодила. Отброшенная в сторону нога была явно петушиная, другую ногу видно не было, но вот за какой предмет Нечто было к скале привязано — это Мирон рассмотрел. Ну, самец! Хотя, может, и двуснастный — у Древних еще и не по столько полов бывает. У них даже пословица когда-то была: сколько голов — столько полов, сколько полов — столько колов, сколько колов — таков улов, да берегися кандалов! Мирона количество полов мало интересовало: но именно с помощью киммерийских кандалов, налагаемых обычно на клешни строптивым ракам, обездвижил Герион своего гостя, — тот, видать, без приглашения копал в его огороде. А копать Герион не разрешал никому: копал сам.

— Десятый подвиг! — негромко сказал Мирон. Он знал, что беспамятен Герион выборочно.

Чудовище разразилось базарной бранью на старокиммерийском, однако просыпаться и не подумало. Про десятый подвиг Геракла (как и про большинство прочих, а также про самого Геракла, вымышленного озленными греками), Герион спокойно слышать не мог и почти всегда просыпался. Но сейчас продолжал спать, ругаясь во сне. Мирон бывал в таком положении неоднократно. Он снял с пояса веревку — с помощью подобных канатов киммерийцы чаще всего охотятся на рысь ради ее особо теплого и блестящего меха — сложил вчетверо и со всего размаха хлестанул по смазливой морде. Герион перестал ругаться, удивленно открыл глаза, огромные и синие, увидел перед собою Вергизова и залился слезами: Вечный Странник давал ему по морде веревкой далеко не в первый раз.