Рыбья Кровь и княжна - Евгений Таганов

И снова море, снова движение, снова дальние горизонты.

В день весеннего равноденствия Дарнику исполнилось двадцать лет. Казалось, что он достиг высшего пика жизни: ничего не утратил из юношеской безоглядности и порывистости, а лишь прибавил себе зрелого умения верно распределять свои силы, мысли и чувства. Потерпев неудачу в дружбе с мирархом, он вполне сознательно решил сдружиться с собственными воеводами. Хватит выставлять себя суровым одиночкой с подчеркнуто ровным отношением ко всем своим подчиненным! Конечно, после долговременной отстраненности не стоило пугать боевых соратников расспросами о семье или о том, что им больше нравится. Зато можно было внимательней прислушиваться и запоминать то, как они подшучивают друг над другом, чтобы хоть по этим намекам лучше представить, чем кроме войны наполнена их жизнь.

Пять больших остановок на островах сделало словенско-сербское войско, прежде чем достигнуло македонской фемы. Иногда суда просто сближались, чтобы воины могли вволю позубоскалить между собой, И не меньше десяти раз Рыбья Кровь с Адаш, отцом Паисием и двумя — четырьмя арсами пересаживался на другой дромон или дракар. Воины принимающего князя судна почитали это за большую честь и старались выглядеть особыми удальцами.

— А ведь они тебя и в самом деле любят! — удивлялся священник. — Даже сербы. Чем таким особенным ты завоевал их сердца?

— Тем, что никогда не пытался завоевать их сердца, — отшучивался Дарник.

«А в самом деле: чем?» — спрашивал он сам себя. А тут еще Адаш его порядком озадачила. Самым ценным ее качеством была привычка первой вставать по утрам, чего у всех его прежних жен и наложниц никогда толком не получалось: с вечера их было не уложить, утром не поднять. Просыпаясь, он часто заставал хазарку молившейся разложенным перед ней амулетам. И вот ему пришла в голову спросить ее:

— О чем ты молишься?

— Чтобы исполнились все замыслы князя.

— А почему не просишь, чтобы я тебя крепче любил?

— Князь имеет медленное сердце. Князь полюбит Адаш, когда Адаш умрет.

Вроде высказала обычные бабьи причитания, которыми они любят себя развлекать за отсутствием большой умственной жизни, но как-то ухитрилась попасть в его теперешние размышления на эту тему. В тот же день Дарник рассказал о словах наложницы отцу Паисию:

— Адаш говорит, что у меня медленное сердце, я люблю только тех, кого уже потерял.

— Ты с этим согласен? — Священник был весь внимание.

— Вообще-то у меня еще мало кто умирал, — подумав, признался Рыбья Кровь.

— А как насчет твоей первой жены, ты, кажется, за измену приказал разрубить ее на две половины? — выказал свою осведомленность Паисий.

— До этого у меня была наложница Зорька, она попросила отпустить ее к другому мужчине. И я отпустил. Ульна была не наложницей, а женой и знала об этой истории. Но она решила, что нет никакой разницы между открытым уходом и тайной изменой, и, вернувшись из похода, я только посмеюсь над ее шалостью. Я медлил целую неделю, чтобы она со своим полюбовником удрала из Липова. Она не удрала. Между прочим, вместе с Ульной и влюбленным гридем пополам я велел перерубить ее служанку и его напарника-гридя.

— Но почему, почему? Одну столь великодушно прощаешь, а вторую так караешь?! — пораженно вскричал ромейский жрец.

— У меня, наверно, действительно медленное сердце. Я не люблю быстрых восторгов, признаний и обещаний ни в себе, ни в других людях. А женщинам эти восторги только и подавай. Все сразу и сейчас. Если бы Ульна пришла ко мне и сказала, что все время думает о другом парне, жить без него не может, я разве стал бы ее удерживать? Да и какой мужчина после таких слов стал бы притрагиваться к такой жене? Она проявила ко мне пренебрежение и не догадалась сбежать. Думала, что я побью ее, как обычный муж, успокоюсь и еще приданое ей дам. Мне об этом потом рассказали. Не поняла, глупая, что раз я князь, то и мои поступки должны быть в сто раз сильнее в лучшую или худшую сторону поступков простого смерда.