Лабух - Алексей Молокин

Лабух взглянул вниз на простирающуюся под днищем голубовато-зеленую равнину, понемногу затягивающуюся белой дымкой облаков. Город пропал, пространство смыло его, и теперь неведомый небесный художник заново грунтовал холст, чтобы написать на нем новую картину. Какую? Лабух не знал, но на всякий случай решил считать, что эта картина будет прекрасна. Ни с того ни с сего он вспомнил одного художника, который однажды загрунтовал холст не белым, а черным. Художник ушел в запой, а холст по ошибке попал на выставку, где знатоки пришли в восторг от гениального прозрения мастера, подарившего миру бездонный черный квадрат. Хотя большинство художников, грунтуя холсты, создают бесчисленное множество белых квадратов и прямоугольников, чтобы затем положить на них все краски мира.

Лабух никак не мог отойти от перил. Неслышно подошла Дайана и встала рядом.

— Красиво! — сказала она. — Слушай, Авель, ты на меня не сердишься?

— Не сержусь! — честно ответил Лабух, а потом все-таки поинтересовался: — А за что?

— Я тебе соврала, никакой я не официальный представитель, я сама по себе приехала. Узнала, что ты улетать собрался, бросила все к джагговой матери и приехала. Надеюсь, ты не выбросишь меня за борт, как тот мобильник?

— Не выброшу, если звенеть не будешь попусту, — улыбнулся Лабух. — Хорошо, что хоть кого-то можно взять с собой!

— Ну и чем ты намерен теперь заняться, — спросила Дайана. — Вообще-то у меня есть предложение...

Лабух не ответил. Дайана обиженно пожала плечами и ушла в каюту.

Становилось все прохладней, хотя дирипар перестал набирать высоту и теперь плавно скользил над миром, иногда ныряя во влажную белизну небольших облаков. Город со всеми своими голосами остался далеко внизу и позади, его уже не было слышно, уже не было видно. Мир поворачивался под Лабухом, словно гигантское блюдо, наполненное разноцветными чудесами. Выбирайте, господа, только не забудьте заплатить!

«Чем заняться? — подумал Лабух. — Я двигаюсь, это само по себе занятие. Я перемещаюсь в пространстве, пусть от точки А до точки Б, но жизненный путь — это и есть ожерелье из таких вот точек. Четки, костяшки счетов, бусинки... И где-то должен быть замочек, удерживающий бусины вместе. Если замок сломан — оно рассыпается, и бусинки событий, не связанные между собой, разлетаются в разные стороны. Но, с другой стороны, для того, чтобы можно было добавить к ожерелью новую бусину, ожерелье непременно должно быть расстегнуто. Так что когда человек добирается до замочка, запирает его и завершает, наконец, свое ожерелье, это значит, что он перестает жить. А вообще, как сказала мне одна цыганка, чтобы куда-то приехать, надо для начала стронуться с места. Вот приедем куда-нибудь, а там посмотрим...»

Лабух постоял еще немного, слушая тихое фырканье винтов, в котором угадывалась некая музыкальная тема. Подумал, не сыграть ли ему концерт для Лабуха и паровых турбин, но потом решил, что времени в перелете будет предостаточно, и оставил эту идею на будущее.

В каюте тихонько зазвучала лютня, и Лабух, вспомнив про Дайану, пошел на музыку.

Дайана, умница и серебряная лютнистка, прощалась с городом. И за себя, и за Лабуха, который, конечно же, так и недопрощался. Одетая в серебряное платье, она сидела на покрытой лиловым атласом кровати с витыми столбиками балдахина. Солнце играло витражами стрельчатого окна каюты, в золотой чаше — чаше Лабуха — матово и спело светились тяжелые виноградные грозди. Массивные кубки, всклень наполненные густым вином, отбрасывали земляничные блики на перепоясанный дубовыми балками потолок. Черная Шер восседала на обтянутой бархатом табуретке, четкая и изящная, словно иероглиф, обозначающий тайну. Дайана негромко напевала балладу, сочиненную некогда Лабухом. Сам Лабух не очень любил эту песню и редко исполнял ее, но сейчас он тихо, так, чтобы не спугнуть прощание, присел на краешек кровати и слушал.

Прощай, мой город, позади

Твои удачи и препоны.

Окурок тлеет, как гвоздика

На черном лацкане перрона.

Простимся без обид и споров,

Чтоб вспоминалось хорошо.

Так тихо, чтоб никто не понял,

Не понял, кто из нас ушел.

Ты иногда, в сезон бессонниц,

Мне свет латунный в душу лей,

Сквозь меховые капюшоны

Твоих январских фонарей.

И где б тебя я ни увидел,

И с чьих бы ни кричал ты губ,

Я буду рад, как на чужбине

Рад даже старому врагу.

Так изначала судьбы наши

Единой сколоты звездой,

Что нам уже не обозначить

Грань между дружбой и враждой.

Песня закончилась. Тоненький звук лютневой струны-певуньи еще некоторое время висел в пространстве, связывая Лабуха и Дайану с городом, но понемногу и он истаял. И осталась только дорога, и это было здорово, ибо сказано: «Много музыки на дорогах».

В дверь деликатно постучали.

— Ну что, — деловито осведомился мистер Фриман, возникая в проеме. — Попрощались?

Лабух с Дайаной оторопело кивнули.

— Ну, если попрощались, то самое время выпить пива! — мистер Фриман произнес это таким тоном, словно только что откупорил бочонок столетнего амонтильядо. — Никогда не поверю, что боевые музыканты с утра не хотят пива.

Лабух засмеялся, Дайана фыркнула, отложила лютню, но потом тоже улыбнулась. Черная Шер грациозно перетекла из египетской позы в обыкновенную и облизнулась.

И они пошли пить пиво.

Тем более что из распахнутого под и над ними пространства доносилось:

Drink To Me, Drink To My Health

You Know I Can't Drink Any More

Drink To Me, Drink To My Health

You Know I Can't Drink Any More...

Нижний Новгород — Ковров,

апрель 2004 — апрель 2005 г.