Дахут, дочь короля - Пол Андерсон

Но Будик! Почти двадцать лет был моим преданным солдатом. Мы вместе стояли на Валу. Мы вместе пришли сюда и медленно приучались к мысли, что это наш дом. Нас никогда не разделяла его христианская вера. Что бы ни случалось, поскольку он был очень благочестив, это еще больше укрепляло его в его клятве. Но теперь, без малейшего предостережения, он ее нарушил, порвал со всем, с чем был и во что верил. Почему?

Его соратники, исанские товарищи, все, кто его знал и кого я расспрашивал, изумлены не меньше меня. Этого ничто не может объяснить. Я вызвал его вдову и спросил ее; она ревела, что ничего не знает, но за последние дна месяца он едва обменялся с ней словечком.

— Это жалкое создание, — пробормотала Бодилис. — Ведь ты не был груб, не так ли?

— Нет, на то не было причин. Я прослежу, чтобы ей выплачивалась пенсия. Народ признает, что до того дня Будик становился все угрюмее и все больше уходил в себя. Он исчезал на долгие промежутки времени, а когда возвращался, никому не говорил, где был. Некоторые видели его в Нижнем городе, или за городом, на северных холмах. Не сомневаюсь, что его видели и другие, но не узнали, поскольку одет он был просто и прикрывал голову. Его что-то глодало.

— Ты разговаривал с Корентином? — спросила Форсквилис.

Грациллоний нахмурился, покачал головой и ускорил шаги.

— Еще нет. Я послал ему записку с просьбой рассказать все, что он знает. В ответ он написал, что ничего не знает, кроме того, что больше Будик не обращался к нему за советами, как и к вам. Ни у одного из нас нет ни малейшего желания встречаться.

Тамбилис сглотнула, облизнула губы и смогла, наконец, произнести.

— Сестры, до сегодняшнего дня я хранила об этом молчание, но они ссорились… из-за Дахут.

— Да, — проскрежетал Грациллоний. Теперь он больше не мог откладывать; но он двигался, он был наподобие легионера, быстро идущего навстречу вражеской линии. — Корентин утверждал, что она отравляла умы Томмалтаха и Карсы, что она желала моей смерти, чтобы мой убийца сделал ее своей королевой. Естественно, я его вышвырнул. Ему повезло, что я его не убил.

Форсквилис выпрямилась.

— Он далеко не единственный, кто разносил такие слухи, — с болью в голосе сказала она. — И он единственный обладал честностью тебе о них рассказать.

Грациллоний со стуком остановился. Потянулся к графину, рука его отпрянула, удержавшись, чтобы не швырнуть в нее сосудом, и кашлянул.

— И ты тоже?

В глазах Бодилис стояли слезы.

— Нам приходится быть слепыми и глухими, чтобы не… интересоваться. Каждый день я молилась, чтобы подозрение оказалось ложным. Белисама меня не предупредила.

— Я в это не верю! — крикнула Тамбилис. — Моя собственная сестра!

Грациллоний задержал пристальный взгляд на Форсквилис.

— А как же ты, ведьма-королева? — спросил он.

Она смотрела на него не моргая.

— Ты знаешь, что я сказала тебе в один прекрасный рассвет. Мы обречены. Лучше бы ты не просил меня сюда сегодня придти.

— Значит, ты говоришь, мы беспомощны? Я презираю эту мысль.

— Наверняка мы можем что-то спасти. Что если ты уедешь из Иса и никогда не вернешься? Раздор может прекратиться.

Он обуздал себя.

— Покинуть свой пост? Оставить Дахут в нужде?

— Я знала, что ты не согласишься, — вздохнула Форсквилис. — У меня лишь ничтожная надежда, что ты еще над этим подумаешь.

Его негодование ослабло.

— Дахут не может быть виновна, — простонал он. Три женщины неожиданно оказались рядом с ним, обнимали его, целовали, гладили и бормотали слова утешения. Он дрожал и сглатывал слезы. Чуть погодя он смог отойти и сказать им ровно и решительно:

— С чем я столкнулся слишком поздно, так это с тем, что подозрения существуют. Они ошибочны, но не безосновательны. Я должен прекратить называть врагом всякого, кто их испытывает. Вместо этого я должен их рассеять. Я должен обнаружить правду под каждым малейшим сомнением. Но как? Я попросил вас придти, вас, трех галликен, на которых могу полностью положиться — придти и дать мне свой совет, оказать свою помощь. Ради вас же.

Он снова потерял самообладание.

— Что же нам делать? — спрашивал он.

— Этого мы и ждали, — сказала ему Бодилис. — Давай же сядем, и, наполнив кубки, успокоимся, насколько это возможно, и поразмыслим.

Так они и сделали. Затем наступила тишина. Наконец, Тамбилис робко спросила:

— Ты бы мог с ней поговорить, Граллон? Он поморщился.

— Я боюсь. Она будет так поражена, что я даже не смогу произнести вслух неправду, и — что она может, кроме как поклясться, что невинна? — Он помолчал. — Вам лучше удастся ее испытать. Войдите к ней в доверие, пока она не расскажет вам, не покажет, чем же она занималась.

— Я уже пыталась, дорогой. — Поникла головой Тамбилис.

— Она и впрямь отчуждена, — мягко сказала Бодилис. — Это непостижимо. Будучи ребенком она веровала честно. А теперь уходит, чтобы побыть наедине с богами и поискать у них милости — для тебя, для Иса?

— Мои способности не принесли пользы, чтобы это выяснить, — сказала Форсквилис. — Однако, есть люди, что могут следовать за человеком неузнанными.

Кулаки на коленях у Грациллония аж побелели.

— Ты одна всегда говорила жестоко… О, это было необходимо. Я и сам обдумывал, не послать ли за ней шпионов, хоть мне и претила эта мысль. Но кого? Грязных мелких негодяев из Рыбьего Хвоста? Они-то додумаются, как это сделать, то, чего не станет делать приличный человек. Я представляю, как они подглядывают в окно, когда она… раздевается ко сну… Как нам верить их сообщениям? Откуда им знать, что означает то, что бы они там мельком ни увидели?

Форсквилис кивнула.

— Да. Предположим, она танцевала перед Таранисом. Мужчинам этот обряд лицезреть запрещено. Либо, — на ум приходят и другие вероятные случаи. А она вполне может догадаться о наличии наблюдателей. У Дахут устрашающий дар волшебства. Плохо думать о том, что в отместку она, вероятно, даст себе волю.

— Но она никогда не причинит вреда тем, кого любит, кого любит, — возразила Тамбилис.

Грациллоний обнажил зубы.

— Достаточно будет, если она сделает шпиона слепым и беспомощным.

— Она всего лишь начинающая колдунья, — напомнила им Форсквилис. — Даже я не способна произнести такое заклинание. А пока…

— Что верно, то верно, это роковой шаг, — заявила Бодилис. — Но будем действовать с крайней осторожностью. Я знаю, как ты от этого страдаешь, Грациллоний, любимый. Но можешь потерпеть, пока мы нащупываем дорогу вперед. — Прежде, чем продолжить, она помолчала: — Во-первых, допустим, я приглашу ее и двух сестер отобедать. Повод можем придумать. Мы не станем ни к чему ее принуждать, просто предложим поддержку в связи с последними неприятностями между ее отцом и другом. Утешим и, да, внесем легкое оживление. Это вполне может рассеять ее страхи. И она своим чередом, возможно, откроет нам сердце.