Слуги Карающего Огня - Сергей Волков

— Стой, Руич! Довольно! — вож шагнул в круг, останавливая уже совсем обезумевшего от ярости воя: — Он славно рубился, не пристало тебе на родича с такой ненавистью, как на чужинского ворога, кидаться! Пошли, Луня, вон на друга твоего поглядим!

Луня, гордый и страшно довольный, вбросил Красный меч в ножны, и шагнул было за вожем, но тут проходящий следом надутый и злой воевода Скол шибанул ученика волхва плечом, как бы и невзначай, несильно, но Луню шатнуло в сторону, а вокруг обидно засмеялись. На миг у Луни потеменело в глазах от гнева — воевода, сучий сын, никогда никому ничего не прощал, вот и его, Луни, законную победу не простил, но в следующий миг он понял, что сделает, чтобы отомстить. Протиснувшись вслед за вожем и Сколом, Луня зашел сбоку, вроде и случайно, шагнул вперед, вытягивая свою «журавелеву» шею, чтобы лучше видеть поединок Зугура с Косом, неловко так повернулся, наступил кому-то на ногу, его толкнули, рука, лежащая на рукояти, дернулось, ну, ясное дело, и ножны повело в бок. Ой, надо ж, точно промеж ног воеводе угодил тяжелый Красный меч в ножнах.

— Прощения просим, славный воевода, случай так вышел… — поклонился Луня побелевшему Сколу.

— У-м-м-м! — только и смог промычать воевода, складываясь пополам. Верно говорят — мужик лишь тогда непобедим, когда все хозяйство свое в котелок спрячет.

— Чего там? Чего случилось? — недоуменно спрашивали друг у друга роды, но разогнувшийся Скол только шипел ругательства, а Луня от греха подальше перебрался к вожу поближе и стоял молчком, про себя, впрочем, хохоча во все горло — так тебе и надо, воевода, учись видеть дальше носа!

Зугур и Кос рубились долго. Хотя род бился двумя клинками, а вагас от второго меча отказался, но одним он мог только сдерживать натиск Свиста, не более того.

— Славно бьется вагас! И ты славно бился. — негромко сказал Луне вож, не поворачивая головы: — Он тебя учил?

Луня кивнул, да мол, он.

И все же быть бы Зугуру побежденным, не появись на другом конце оврага дозорный на лызунках. Вой стримглав скатился со склона, и еще издали начал кричать что-то. Вот он ближе, ближе, вот уже стали слышны над враз притихшей толпой слова:

— Беда, вож! Ары ахеев у Леповой рощи побили, два дня назад!

Роды расступились, давая вою дорогу. Вож шагнул ему навстречь:

— Говори, Вазич!

Тот, переводя дух, хлебнул квасу из поданой кем-то из баб крынки, утер губы и выпалил:

— Ахеи по Ходу шли, десятка четыре, с нами говорить хотели. Ары, с сотню почти, у Лепы их нагнали, ну, и изрубили всех. Нас-то в дозоре всего десяток, постреляли мы из луков, в лесу ховаясь, но не выдержали — отошли. А уж потом, в темноте, вернулись, и одного живого нашли. Он по нашенски через пень в колоду, но сумел сказать, что сын вождя ахейского, и дело у них было до тебя, вож, зело важное и спешное. Ребята, Удич и Стриг-Лапун, на санках его везут, а я вперед побежал — упредить. Только плох ахей, боюсь, не дотянет — ему копьем брюхо проткнули, помирает он…

Вож нахмурился, махнул окружавшим его воям:

— Идите навстречь, подмогните! Вазич, укажи дорогу!

Потом вож повернулся к остальным:

— Все, роды, без меня веселитесь! Скол, пошли ахея встречать, чую я важные вести он везет.

Вож, воевода и с полстони воев ушли, и праздник затих как-то сам собой. Люди словно бы почувствовали — не время сейчас веселиться, война. Зугур и Луня в числе прочих побрели к своей землянке, однако усидеть на месте не смогли, терпения хватило только перекусить да обмыться после тяжей.

— Зугур, пошли к дружинному балагану, может, узнаем чего! — предложил Луня, и вагас согласился. Но едва они шагнули к дверям, как навстречу им в землянку ввалился Шык, весь в снегу, борода в инеи.

— Здраве будь, дяденька, с возвращением! — Луня поклонился волхву: Легка ль была дорога твоя?

Шык дернул щекой:

— Не легка, не тяжела! На-ка лызунки, оботри от снега. Ахея раненого только к полуночи привезут, я вожа встретил — он нас звал.

— А ты сам-то где пропадал? — спросил Зугур, усаживаясь на лавку и пододвигая к Шыку горшок с неостывшей еще кашей и кувшин с взваром. Волхв взялся за еду, и только утолив первый голод, ответил:

— К Волкам я бегал, волхва Хромого Чара повидать. Ну, а заодно и с вожем тамошним переговорить. Через семидицу придут сюда Волки, дружина придет, восемь сотен воев, во главе с вожем и Чар придет, будет в ратных делах волховством помогать. Признали волки главенство Бора над всеми родскими ратями, и готовы на аров и иных ворогов идти. Это и есть то мое чудо, о котором вож наш просил. Но только вы про это — ц-ц-ц! Молчок! Пусть апосля все узнают, когда уже уйдем мы…

Шык закончил говорить и более основательно занялся горшком с кашей. Луня только покачал головой — ай да волхв, один, через леса, зимой чуть не тот конец родских земель сбегал, да еще и уговорил самый, почитай, сильный после медведей-Влесов род принять руку Бора! Остальные рода, на Волков глядя, тоже дружины дадут — быть арам битыми, ей-ей, быть!

К полуночи, как и предсказывал Шык, в дружинный балаган привезли раненого ахея. Луня только глянул на заострившееся, белое, словно бы даже прозрачное лицо совсем молодого еще парня, что лежал на легких санках, укутанный в медвежьи шкуры, и сразу понял — не жилец.

Ахей бредил, его колотил озноб, временами он совсем терял сознание, и лишь по неровному дыханию, по легкому парку над запекшимися, черными губами можно было понять, что жизнь все же теплится в израненном теле.

Юношу сняли с санок и перенесли в балаган, где уложили на застеленные шкурами полати. Вож нагнулся к ахею, но тот в очередной раз впал в беспамятсво, и ничего не смог сказать.

— А ну-ка, выйдите все отсюда! — неожиданно властно прозвучал голос Шыка. Волхв в сопровождении Луни и Зугура шагал через толпу дружинников к ложу умирающего.

— А ты не нукай, не запряг! — огрызнулся кто-то из воев, но Шык лишь глянул на острослова, и тот, побелев, бросился вон из горницы, на ходу зажимая рот, а миг спустя все услышали могучий блев за дверями — волхв слыл мастером на такие прошибы, не терпя дерзость и неподчтение.

Второй раз повторять не пришлось — дружинники, топоча и гремя оружием, покинули балаган, остались только вож, две бабки-занхарки, воевода да волхв со своими спутниками. Ну, и ахей, само собой.

Шык, не обращая ни на кого внимания, присел возле умирающего, откинул шкуры, задрал рубаху, ножом разрезал льняную тряпицу, что охватывала весь живот парня. Бабки только ахнули — открылась зияющая рана, черная по краям, дурно пахнущая, с алыми кровяными подтеками и какими-то сукровичными пузырями в центре. Луню замутило, но он продолжал смотреть — мало ли, может и ему с таким столкнуться придется, избави, конечно, Род…

Так, все правильно, дозорные вои сделали все, что смогли — промыли глубокую рану, положили пук белого мха, чтобы зараза не заводилась, забинтовали. Одного не знали они — не лечат такие раны, не в силах никакое чародейство вернуть к жизни человека, у которого все кишки пробиты, перемешаны, порваны, порезаны четырехперым наконечником арского конного копья…