Крылья империи - Владимир Коваленко

Если бы фельдмаршал, светлейший князь, царский крестник Михаил Петрович Тембенчинский не свернулся во сне по-собачьи калачиком — тут бы ему и славу пели, и салют давали, и два императора за единорожным лафетом бы шли. А так поджарый зад гардемарина с маху попал точно в дырку от бублика.

Баглир потом рассказывал, что сравнить это можно было разве с сердечным приступом. Мол, воздух из тебя вышибло, новый набрать некуда, на помощь позвать нечем, кругом темно и тяжко, в голове удивленная обреченность. Хорошо, догадался когти выпустить.

Трубецкой даже завопить забыл от неожиданности. Ноги же выпрямил, изогнулся дугой, не удержал равновесия и сполз на пол.

— Пся крев! И с коих это пор гардемарины на фельдмаршалах сидят? — спросил его Баглир, к которому вмиг вернулась привычная ирония. — Правда, князья на князьях. Дмитрий Сергеевич Трубецкой, если не ошибаюсь?

— У-у-у, — гардемарин еще не успел переключить связки с тихого подвывания на нормальную речь.

— А, ясно. Тут довольно темно, кресло черное, я тоже. Решили поспать? Устраивайтесь. Поскольку у меня теперь ни в глазу.

— У меня тоже, — сообщил Трубецкой, потирая седалище. И поспешно добавил: — Господин фельдмаршал.

Цветистые титулы превосходительств и благородий были списаны в утиль уже давно, и не без участия Тембенчинского. Гардемарин это знал. Да и ниже княжеского достоинства было уничижаться в восточном славословии перед каждым разобиженным начальником. Пусть и справедливо разобиженным.

— Так вам и поделом, — подвел итог Баглир. — Что делать-то будем? Вернемся к общей пьянке? Что-то я не хочу лицом в салат.

Трубецкой согласился, что это как-то недостойно, несмотря на определенную эстетику процесса. Потом задал пустяковый вопрос о Дарданелльской операции и полчаса развлекал Баглира легким трепом. После этого вдруг посерьезнел.

— У меня есть вопрос, — сказал он, — с которым я просто опасаюсь идти к корпусному священнику. А вы ведь глава ложи, тоже лицо духовное?

— В некоторой степени да, — согласился с ним Баглир. — Хотя исповедей не принимаю.

— Это не исповедь, это именно вопрос. Насколько вероятно то, что Бог умер?

Баглир оторопел. В голове закрутились арифметические колеса. Это провокация? Иоанн его прощупывает? Ответил он раньше, чем додумал:

— Ноль. Доказательство логическое, смотри определение Бога.

— А что, если его просто никогда и не было?

— А отчего такие вопросы?

Лавина рассуждений о несовершенстве мира. В частности, измена любимой. С однокурсником. И просьба избавить от глупых рассуждений об испытании.

— Это не испытание, — сообщил Баглир, — а предназначение. А ответ на ваш вопрос — пятьдесят процентов. Неопределенность. Иначе это не было бы вопросом веры, а было бы просто знанием. Или хотя бы обоснованной надеждой. Тоже, кстати из определения. Бог есть существо бесконечное, в том числе и бесконечно непостижимое.

— Тогда почему в людей сызмала вколачивают, что он есть?

— Это, может, и нехорошо. Но другого выхода просто нет. Если Его нет, все напрасно. Если Он есть — то не все, еще как не все.

— Я не прослеживаю вашу мысль.

— Та же логика. Предположим, Его нет. А человечество есть. Человечество развивается, прирастает знанием, могуществом, добротой. Бесконечное количество лет. И становится уже не человечеством, а чем-то всесильным, всемогущим, всеведающим, всеблагим. То есть Богом. А раз возникнув, Он, по постулату всемогущества, будет всегда, в том числе и в прошлом по отношению к своему возникновению. Если же он не возникает, значит, человечество прекратит свое развитие. Прекращение же развития для любого живого существа, будь то мышь, человек, государство или все человечество, ведет к старению и смерти. А тогда зачем все? Поэтому все мудрецы и пророки, постигшие определение Бога, зовут или к совершенству для жизни и вере, что Бог есть. Или к совершенству для смерти, если верят, что Бога нет. И эти-то Его отсутствие объясняют именно несовершенством мира. Но и на это есть подсказка. Бог бесконечен, но не безграничен. И его граница — парадокс. Например, он не может создать камень, который не смог бы поднять. Так вот. По той же причине Он не может вмешаться в те события, которые привели к Его возникновению. Иначе Он может не возникнуть. Ну это как если ты поехал в прошлое и отговорил одного из предков жениться на твоей сварливой прапрабабке, превратившей всю его жизнь в ад. Ему, возможно, и лучше заживется, а вот ты не уродишься на свет. Поэтому Его либо нет, либо Он есть, и мы ему не рабы и, вернее всего, не дети. Мы его предки.

— А нас учат…

— Не все люди достойны нести такое знание. Многие живут, как скот, — их и зовут паствой. Другие согласны быть рабами, сами себя так называют. Несмотря на волю.

— А…

— Переваривай. Я тебе и так масонские тайны до двадцать шестой ступени порассказал. И про неразглашение предупредил.

— Когда?

— А только что… Так что нашивай на китель белый крестик. И со всеми своими бедами топай на факультатив по психологии. Тогда ты сможешь лично с ними расправиться! Кстати, именно там делают непобедимых адмиралов!

— Почему именно там?

Баглир скептически осмотрел гардемарина. Мол, и как это ты до выпуска доучился, такой недогадливый? Тот глядел собакой: я понимаю, но не понимаю, что понимаю. Потом отвел глаза. Оказалось — вспомнил наконец нужное.

— Сунь-Цзы? Читали еще на первом году… Чтобы стать непобедимым, надо прежде всего сделать себя непобедимым.

— Именно. Многие это читают — сделать непобедимым свое войско, тем или иным способом. Но если поражаем полководец — и войско непобедимым не будет…

Самый восточный губернский город России — Тобольск. Там, кажется, ничего особо и не изменилось. И губернатор был тот же — Соймонов.

И секретарь у него оказался не без юмора. Ворвался в кабинет, старательно побледнев лицом, сбивчиво доложил:

— Там этот, как его, белый и пушистый зверь…

И, только насладившись обеспокоенностью губернатора — мол, с чего не боящийся крепкого словца при начальстве секретарь вдруг начал материться иносказательно, пояснил:

— Князь Тембенчинский!

Соймонов сначала немного растерялся, когда увидел, что охотничья зверушка за семь лет вышла в генерал-фельдмаршалы. И получила поместье размером в пять Бельгий. Но потом, выслушав столичные новости и помянув вместе с гостем графа Миниха припасенными на подобный случай настойками, сориентировался и завел разговор по делу, раскатав по столу испещренные белыми пятнами чертежи своей бескрайней губернии.

— Земли вам отписали хорошие, — сообщил он, — только холодные очень. Сосны насмерть замерзают. Ближайший русский поселок — Тура. К югу от вас, при впадении Кочечума в Нижнюю Тунгуску. Коммуникации только речные. Пристань. Какая-никакая торговля. Острог, то есть, говоря по-немецки, фесте. Укрепление. А не тюрьма, как иногда полагают… На крепость, конечно, не тянет, но тунгусы — народ мирный. Почти все уже по-русски говорят. Живут больше на юге, близ Туры, оседло. Лес — сосна, причем из лучших. Пушнина. Овощи растить можно. А вот хлеб не вызревает. Лето слишком короткое. Тунгусы еще оленей разводят. Железо есть, но местные его не добывают, с привозным работают. Кстати, зверя бить надобно умеренно. Не то переведется. Но промышленников разве уговоришь? А егерей ставить под каждую сосну, так Сибирь большая…