Признак высшего ведьмовства - Надежда Первухина

— Мирта! — окликнул ее Шандор. Она обернулась. Остановилась.

— Я жду тебя, — сказал мальчик. — Я провожу тебя, ладно? Ты сейчас как, ничего?

— Ничего, — эхом отозвалась Мирта.

Шандор взял ее за руку, девочка покорно пошла за ним.

— Ты выздоровеешь, — утешал ее Шандор. — Пойдем послезавтра в клуб, потанцуем?

— Да, — рассеянно кивнула Мирта.

… Они вышли из школы, прошагали два квартала до дома Мирты по прямой дороге, а потом, когда дом Мирты уже был виден, девочка сказала:

— Спасибо тебе, Шандор. Ты иди, ладно? Я не хочу, чтобы мои видели, как ты меня провожаешь. У меня такая бабушка…

— Ладно, я понял, — улыбнулся Шандор. — А можно тебя поцеловать? Хотя бы в щечку, чтобы ты побыстрей выздоравливала.

— Да, — улыбнулась Мирта.

Они поцеловались. Мирта стояла и смотрела, как Шандор уходит. Она даже не обратила внимания на то, что мальчик забыл отдать ей ее школьную сумку. Девочка дождалась, когда ее друг скроется из виду, и решительно повернула в сторону заброшенной железной дороги.

Она не хотела туда идти!

Ноги понесли сами.

А голова… Она так страшно разболелась, что ничем нельзя было унять эту боль. Но даже не это путало Мирту и гнало ее в глушь, к ржавым рельсам и нави-савшим над ними ветвям плакучих ив. Девочку изводил голос — внутри нее, безжизненный, холодный, осуждающий и обличающий.

«Ты должна это сделать, Мирта, — говорил голос. Не грозно, а спокойно и обыденно. — Ты сама прекрасно это понимаешь».

— Почему? — едва слышно шептала девочка и продиралась сквозь кусты, еще не распустившегося шиповника.

«Потому что ты грешница, — пояснял голос. — Ты ведь лгунья, Мирта. Ты лжешь матери и бабушке, очень часто лжешь. И своему брату ты тоже лжешь, разве не так? А еще ты воровка, Мирта. Ты украла у своего брата дорогую ему вещь — его коллекцию. Воровство — большой грех, Мирта, и ты это знаешь. Но это еще не все, Мирта. Разве ты не помнишь того, что Бог заповедал людям? Чтобы они любили ближних своих. Как самих себя. А ты не любишь своего брата. Ты очень часто делала ему зло. Обижала его. А ведь он еще маленький. Ты могла бы быть добрее, Мирта! »

— Он тоже злой! — вскрикивала Мирта. — Тоже обижал меня, а ведь я старше!

«Ты должна была терпеть. Ты должна была показывать пример. Словен еще маленький мальчик, и если бы он научился добру у своей сестры… »

Голос превратил Мирту в объятое невероятным страхом и чувством вины существо.

— Я все исправлю, — залепетала Мирта. Ноги ее подкашивались. — Я буду доброй со всеми, и со Словеном тоже. Я подарю ему новую коллекцию карточек. Я больше не буду врать…

«Поздно, Мирта, поздно», — холодно отвечал голос.

— Почему?!

«Он скоро будет здесь. Он надвигается. И тебе суждено принять этот удар, потому что ты сильно прогневила Бога».

— Нет! Я не хочу умирать! — закричала Мирта. — Простите меня, я еще ребенок, я вырасту и буду другой!

«Прошением делу не поможешь. Нужно искупление. Ты-должна искупить. И ты искупишь».

— Я не хочу!!! — закричала Мирта…

И вдруг увидела, что она стоит на рельсах старой дороги. Только сейчас эти рельсы были другие — не прежние, ржавые и засыпанные мусором. Они сверкали в лучах весеннего солнца ледяным блеском новой стали, а вокруг них разливалось пронзительное голубое сияние. И еще эти рельсы гудели. Негромко и угрожающе.

— Я не хочу, — повторила Мирта беззвучно. — Не

надо. Пожалуйста.

И тут девочка услышала рев надвигающегося сзади поезда.

Она обернулась.

Поезд — черный и сверкающий — стремительно надвигался на нее.

— Беги, Мирта! — крикнула она сама себе.

Но ноги не слушались, ноги предали ее. А голос сказал:

«Прими это, Мирта. Так будет лучше».

— Для меня?! — вскричала Мирта…

Но она не успела получить ответа на свой вопрос.

А потом сине-стальные рельсы снова стали ржавыми. Над заброшенной железной дорогой нависла не нарушаемая ничем тишина. Ярко-желтая апрельская бабочка смело села на остывающий лоб неподвижно лежащей на полусгнивших шпалах девочки.