Хроники Ордена Церберов - Яна Ясная

Дородная женщина в платке поставила передо мной посуду, и в чистую кружку полился сбитень.

Я вежливо отдала должное угощению:

—  Ох, и хороша у тебя хозяйка, кузнец!

Он польщенно хмыкнул в усы, его жена одобрительно мне улыбнулась, собирая со стола объедки.

Теперь можно и к делу, пожалуй. Прожевав пышный ягодный пирог, я промежду прочим спросила:

—  А что, не докучают ли вам чудовища?

—  Так это… —  староста погладил бороду и заинтересованно переглянулся с кузнецом. —  Напарник-то твой уже спрашивал!

—  Разделились. Служба! —  я пожала плечами, как будто это все объясняло, и мой собеседник важно кивнул. —  Так как?

—  Тихо у нас, благодарение Великому. Почитай полгода уж ни единой твари не являлось, ни у нас, ни у соседей не слышно —   спасибо Ордену.

Я коснулась пальцами трехглавой зверюги на медальоне, принимая похвалу и цапнула еще один пирог, на сей раз  с грибами.

—  А что, напарнику-то моему вы про то сказали? —  степенно, как и положено доблестному орденцу, поддержала я беседу.

—  Как не сказать, сказали, конечно, да только он у тебя въедливый да дотошный. Сказал, по лесу пройдется, вкруг деревни обойдет —  так, говорит, надежнее будет!

Понятно. Надежней.

Я с умным видом покивала, подтверждая —  хороший напарник, дай боги всякому такого.

—  Что ж, люди добрые, спасибо за прием, за ласку —  пойду я. Пора мне, орден не ждет! Пусть пошлет вам Ведающий Тропы ясного разума и верных путей!

—  Храни тебя Великий, деточка! 

Злое веселье плескалось внутри всё сильнее, но со двора я выходила неспешно, важно: как же, цербер! Нам, орденцам, суета не пристала!

К колодцу, где остались привязаны кони, я шла также неторопливо —  и где-то на середине пути меня нагнал вихрастый постреленок, сунул в руки духмяно пахнущий узелок:

—  Тетя орденка, мамка вам снеди в дорогу передала!

Я улыбнулась, потрепала его по русой голове, жалея, что не взяла с собой грошевых леденцов.

—  Передай матушке мою благодарность!

Он кивнул нетерпеливо и припустил домой так, что только пятки засверкали. 

Коряга дожидался меня, устроившись с удобством: заботливая мелкая дочка старосты не скупясь задала корму лошадям орденцев.

Порадовавшись, что мы не собирались задерживаться в Мухоловке надолго, и потому не расседлывали коней, я отвязала обоих от коновязи. 

Заносчивый гнедой фыркнул, когда я потянул его за собой —  но я быстро, не мешкая, прижала бляху с трехгавым псом к конскому лбу. Орденские чары сработали исправно, и гнедой смирился, пошел в поводу.

Выдержки моей хватило до самых ворот. Выбравшись за пределы тына я гикнула, пнула Коряжку пятками —  и припустила галопом, щедро понукая коней магией.

Э-ге-гей!

Только болотные бусины на шнурках взвякивают радостно и полощутся по ветру косы: Коряжка всеми силами выбивает подковами пыль из паршивой деревенской дороги, показывает, не зря ест орденский овес. Я подбадриваю его силой, и радуюсь, что после дождей дорога успела просохнуть, что ветер свистит в ушах и что напарник мне достался —  дурак, прости, Ведающий тропы!

Сам виноват!

Гнедой шел рядом шаг в шаг, не отставая, магия орденского медальона работала исправно. Я сжимала в руках его повод, чутко отслеживая каждый рывок, чтобы, когда он последует —  не дать вырвать себя из седла, но и не выпустить слишком рано.

Живее, сонные!

И моя сила вливается в конские тела, лучше шпор и поводьев убеждая: ходу-ходу-ходу!

Э-ге-гей!

Он спохватился быстро: какие-то полчаса, не больше. Сначала я ощутила волну накатывающей чужой силы —  Камень работал тихо, и я, может быть, упустила бы, если бы не ждала, но я-то ждала! —  а следом за ней поводья гнедого упруго рванулись из рук, когда конь встал на дыбы, а Коряжка от неожиданности сбился с шага, шарахнулся вбок от беспокойного соседа. Хозяйский зов стряхнул мое принуждение, и своенравная скотина спешила вырваться. Я даже и не думала бодаться, выпустила сразу —  только на прощание отозвала силу, которой сама же не скупясь делилась до этого.

Мерзко усмехнувшись вслед беглецу (поглядим, насколько хватит твой резвости после получаса жестокого галопа!), я потрепала по холке Коряжку, и дальше уже пошла легкой рысью, давая рыжему отдохнуть от скачки.

—  Цербер, на каком основании ты нарушила Устав, прервала дозор и как посмела протянуть руку к чужому коню!

Вот последнее, кажется, бесило его больше всего.

Вокруг было хорошо: молодой дубок давал какую-никакую, а тень, шумел ветерок, звенел ручей и рыжий мирно пасся неподалеку, выбирая наиболее вкусные травинки из зеленого ковра. Пахло разнотравьем, дорогой и совсем немного — тиной.

Я сидела, под деревом, откинувшись на него спиной , подтянув к себе ногу и обхватив колено.

Пироги приятно растягивали желудок, уговаривая лечь и подревать в этом чудесном месте.

Нервно прядал ушами гнедой, разворачиваясь на привязи и с надеждой поглядывая на воду.

Я мечтательно грызла травинку.

Орал Камень.

Он нагнал меня, уже когда я миновала половину пути до Сарда  и остановилась перекусить чем добрые люди послали, и теперь орал.

О, как он орал: вздымалась грудь, билась жилка на виске, а шрам над бровью налился краснотой от к морде напарника крови. 

Я, не таясь, любовалась делом рук своих —  и немного Илианом. Хорош, мерзавец! Даже сейчас —  хорош!

—  Отвечай на вопрос! —  рявкнул Камень. —  Либо станешь первым цербером, которого выгонят из ордена после первого же дозора!

—  За что? —  я удивленно вздернула брови. 

Перо на серое с черной кромкой перо на шнурке у меня на шее согласно шевельнулось на ветру: за что нас? Чисты перед орденом, как слеза младенца!

—  Ты бросила напарника, цербер. Ты бросила брата-орденца там, где должна была искать чудовищ! Это позор. Орден цербера не держит трусов и подлецов!

—  Ну тебя-то он еще не выпер, —  мурлыкнула я.

—  Что ты сказала?

Свистящий шепот рассек воздух, но я даже не дернулась к Плясунье, потому что сколько бы ни был взъярен Камень, к оружию он не потянулся. 

Видимо, голыми руками убивать будет!

Я лениво сплюнула травинку, спрасило ласково, с той же мурлычущей интонацией:

—  Как так вышло, напарник, что в деревне Мухоловки мой дар вдруг перестал тебя видеть?

Он смотрел на меня с вершин своего роста (и уверенности в своем превосходстве).

—  Я должен знать, с кем я работаю.