Крылья империи - Владимир Коваленко

В пакете были новые номера счетов, и имена, на которые эти счета были созданы. Миних снова стал человеком состоятельным.

— Такой же номер, — объяснил Миних, — в свое время проделал Меншиков. Положил половину денег в голландские банки, половину — в английские. Англичане, те деньги выдали, а голландцы — нет. Так и дождались, пока его сын из Березова вернулся. Вот я и положил свои сбережения к голландцам. И едва их не потерял. Кристоф пишет, что из-за того, что я положил недостаточно. Из-за моих тысяч ссориться с русским правительством им было невыгодно. А из-за Алексашкиных миллионов — вполне. Но — окончилось все хорошо.

В первопрестольной дел у них больше не было. Можно было ехать в Петербург.

К своему удивлению, на заставе Миних был встречен зевающим офицером в непонятной форме, который оказался голштинским гвардейцем и кладезем полезнейших сведений. Наиинтереснейшим было известие о том, что Миниху возвращается некогда принадлежавший ему дом, из которого поспешно эвакуирована третьесортная коллегия, и что там уже обустраиваются его домашние, вернувшиеся из Вологды, где им пришлось отбывать ссылку. На некоторое время про Баглира просто забыли — правда, предоставив одну из гостевых комнат в его распоряжение.

Дорога. Первейшая и необходимейшая часть повествования про русских авантюристов. Это не Европа! Даже если действие происходит только в столице — так в русской столице расстояние между домами соответствует расстоянию между столицами государств в Германии. На широких дефиле прямых проспектов, еще не одетых, подобно Вечному городу, в мрамор, найдется место любому маневру — а если нужно место для битвы, к вашим услугам любая площадь. Пешком ходить — ноги отвалятся, в карете ездить — отсохнут от недостатка упражнения. А кроме того — грязь. Нормальная грязь процветающего торгового или промышленного города. Нетрудно вылизать декорацию вроде Версаля — там не люди живут, а так, придворные попархивают. А когда по улицам возят грузы от порта к бирже и обратно, тащат сырье на, пусть и не английского масштаба, мануфактуры, строем ходят солдаты нескольких гвардейских и армейских полков, да и попросту жизнедеятельствуют свыше сотни тысяч человек — сохранить абсолютную чистоту трудно. Петербург в известной мере спасал именно заложенный основателем размах — пот города выступал равномерно на широких улицах, а не на узких. Река, море, дождливый климат и канализация тоже помогали по мере сил. Поэтому, по европейским меркам, город был чистым. Но не настолько, чтобы, ходя по нему пешком, получать удовольствие. Тем не менее осваиваться в Петербурге Баглиру пришлось именно при помощи пеших прогулок.

Не получали удовольствия и встречные-поперечные. Дело в том, что Баглира дружно невзлюбили лошади. И ладно бы лягались, кусались и отказывались возить на спине — просто шарахались от него прочь. При необходимости Баглиром можно было остановить атаку кавалерийского эскадрона. Что он однажды, по случаю, и сделал. Правда, это была не атака, а просто проход конногвардейцев по улице для проведения учения (а заодно и пьянки) за городом. Баглир неосторожно попытался перебежать улицу перед длинной, как сороконожка, колонной. Кавалерийские кони, видимо, поняли его не так — и резко встали. Задние напирали на передних, всадники валились на сырые камни мостовой. Оттесненный колонной к самому тротуару встречный всадник тоже вылетел из седла. Баглир подошел не без опаски и помог ему подняться.

— Черт побери! — после нескольких действительно грязных выражений сказал тот. — Спасибо, сударь. Кони просто взбесились. Отчего это?

— Похоже, от меня, — объяснил Баглир. — Я, собственно, просто хотел улицу перебежать.

— Так даже от пушек не бывает! Картинка — словно кто влупил по ним тройным зарядом картечи. Красотища! Позвольте представиться: поручик Кужелев, гвардейская конная артиллерия. В отличие от этих хлыщей действительно служим. Шувалов спуску не давал, привыкли. С кем имею честь?

— Князь Тембенчинский, — с некоторой запинкой воспроизвел Баглир свой титул.

— А где служить изволите, ваша светлость? — Кужелев заметно поскучнел. — И почему у вас физиономия закрыта?

— Служить, как вы выражаетесь, изволю при фельдмаршале Минихе. То ли секретарем, то ли адъютантом — не разберу. А физиономию закрываю, чтобы люди не пугались, как те лошади.

— Ранен? — Кужелев снова был доволен. — А я было вас принял за конногвардейскую, или, хуже того, статскую крысу. Да еще и титул…

— Без титула инородцев на государеву службу не принимают. Так мне недвусмысленно объяснил губернатор в Уфе.

Неисповедимым путем оказались они в трактире — не самом дорогом, не самом паршивом. В самую меру. Пропустили — за знакомство, закусили, повторили. Зачесались языки.

— Адъютант — это не служба. Переходи к нам, — уговаривал Кужелев. — Люди душевные и, что по нашему времени редко, — честные. А в прочей гвардии и просто с совестью встречаются нечасто. Опять же, фельдцейхмейстер благоволит. Вильбоа, — он перешел на шепот, — конечно, не Шувалов, но протекцию составляет. А после того как ты Дурново со всем эскадроном вместе в грязи вывалял, тебя у нас примут радостными воплями.

— А вот это? — Баглир постучал пальцем по маске.

— А там что? Ожоги, шрамы — солдата только красят.

— Хочешь — смотри, — Баглир снял маску.

Кужелев сначала себя ущипнул. Пребольно. Потом еще раз.

— Не сплю, — сказал, — значит, пьян. У тебя там перья? И круглые зеленые глаза с вертикальными зрачками?

— Именно. И пьян скорее я, у меня масса тела меньше.

— Ну и ладно, — сказал Кужелев. — Будешь достопримечательностью роты. А ты действительно из Сибири?

— Несколько дальше, — почти честно ответил Баглир.

Расстались они приятельски, без малого друзьями.

Вскоре Баглир перезнакомился со всеми товарищами Кужелева. И ни на одного сильного впечатления не произвел. Кроме прапорщика Комаровича, который обещал приучить к Баглиру не только лошадей роты — но и выучить под него персонально верховую.

— Зато потом, господа, можем ни черта не бояться. Чужая конница нам будет не страшна, а от пехтуры мы, конноартиллеристы, всегда успеем удрать.

И помог Баглиру выбрать для себя столь необходимое животное.

Представьте себе реакцию лошади, статной белой кобылы по кличке Искорка, которую Баглир по выбору прапорщика решил купить! Бедняжка рвала поводья от ужаса. И до конноартиллерийских конюшен шла у него в поводу — как на съедение. Даже плакала. Комарович всячески ее утешал и даже плакал вместе с ней, но жестко пресекал любые попытки сопротивления. О хрупкости костей Баглира, продемонстрировавшего конногвардейцам свои наручи для фехтования, он был уже наслышан от Кужелева.

Последующие четыре недели закончились тем, что Баглир стал таким же страстным лошадником, как Комарович, а Искорка вполне сдружилась с новым хозяином, который из лесного хищника превратился для нее в кормящего, чистящего, легкого катающегося на ней доброго знакомца, никогда не забывающего принести что-нибудь вкусненькое.