Креститель - Александр Прозоров

Рубленная в лапу баня стояла на самом берегу озера с распахнутой настежь дверью. топилась она, естественно, но-черному. и сейчас из помещения выветривались остатки дыма. Гости дверь прикрыли, и, пока они раздевались, внутри стало тепло — куда теплее, нежели на знойной улице. Однако и этого боярину Радулу показалось мало. Едва Олег запрыгнул на полок, богатырь зачерпнул полный ковш кваса, плеснул на раскаленные камни, и под потолок взметнулось белое облако, густо запахло ржаным хлебом. Середин икнул от раскаленного прикосновения — но его спутник плеснул еще ковша три, прежде чем развалился рядом на полке.

— Вот это я понимаю, — сладко потянулся он. — Это по-людски. Не то что в омута темные к водяным скакать. А, ведун?

— Всяко дело к добру, — простонал Середин, ощущая, как, пробивая запыленные поры, по всему телу выпирает наружу соленый пот. — Главное — это меру знать. Всё хорошо, когда оно на пользу и вовремя.

— Угу, — согласился богатырь, приоткрывая глаз. — Веники замочить забыл… Ладно, потом… Да, дочку боярскую ты помнишь, ведун? И не подумать, что одной крови. Он — что байбак осенний, а она — тростинка тростиночкой.

— Ну, так и что… — Олег закрыл глаза, которые защипало от накатившегося пота. — Он, похоже, несколько лет назад и сам не сильно упитанный был. В одежду старую, вон, не влезает. Приболел, может. Обмен веществ нарушился.

— Чего молвишь, ведун? — не понял Радул.

— Девица, говорю, в старых девах почему-то засиделась, — ответил Середин. — В ее возрасте уж третьего-четвертого ребенка мужу дарить положено, а она всё при отце сидит.

— Это да, — причмокнул воин. — Неладно что-то у боярина Зародихина. Мужей зрелых совсем в усадьбе нет. И сам не сильно хваток ныне. А то возьми девку замуж, ведун? Ты, вроде, пред богами никому в верности не клялся. Один скитаешься.

— Куда мне, бродяге бездомному? Куда я жену приведу?

— Дык о том и речь веду, чародей! — перевернулся на живот богатырь. — Вот он твой дом и будет — усадьба эта. Как родичем станешь, за старшего в семье окажешься. И земля твоя будет, и усадьба, и девка, само собой. Вот увидишь, боярин токмо обрадуется!

— Нет, мое дело бродячее, — покачал головой Середин. — По свету ходить, нечисть изводить, людям добрым помогать. А хозяин из меня никудышный. Непривычен я к земле-матушке. Ты, Радул, сам ее лучше прибери. Я от тебя про дом и жену тоже ни разу и слова не слышал.

— Не, я не могу, ведун, — уткнулся подбородком в сложенные руки воин. — Зарок я дал к бабам близко не подходить. До века зарок, пред Дажбогом на мече поклялся. А жена есть у меня. Вот только где — неведомо. Может, у родителей хоронится. А может, и вовсе на край света убежала.

— Это как?

— Судьба моя такая. Нельзя мне девок в руки брать. Я ведь осьмнадцати годов, после наскока половецкого, от князя в подарок серебра две гривны получил. Да землю у Путивля. Селение такое на Сейму, выше Рыльска. За отвагу да успех ратный наградил княже. Мы тогда дозором в девять копий полусотню степняков перехватили. Ну, порубили всех, почитай. Из дозора токмо я да полусотник уцелели, да четверых сильно посеченных назад привезли.

— Бывает, — согласился ведун. Собственно, десяток тяжело вооруженных воинов разгромить легконогих половцев мог и без Радула, который один роты автоматчиков стоит. Так что князь широким своим жестом не столько могучего воина награждал, сколько к земле привязывал, чтобы в иные места не подался. — Только при чем тут жена?

— Родичи сосватали. Сказывали: как в поход уйдешь, кто за хозяйством приглядывать останется? Из рода бояр Соловых была. Краса девка. Коса — с руку мою толщиной, глаза черные, стать — лебедь позавидует… — Богатырь слез с полка, зачерпнул кваса, плеснул на камни, выпрямился. — В общем, справили мы свадебку. Я Додоле в тот день семерых белых ягнят принес и семь черных. Сам выбирал. Гости гулять остались, а нам на снопах постель выстелили, пшеницей пол усыпали, курицу в изголовье зарезали. Легли мы с ней… Играли ласково, рады были оба. А как дело святое сполнять начали, я сгоряча даванул ее с силушкой, что боги наградили. Не додумал, приласкать покрепче хотел…

На камни полетел еще ковш пенистого хлебного настоя.

— Поломал, стало быть, девку изрядно. Руку сломал, ребра, ключицу, еще что-то, волхв сказывал. В святилище у Песочной горы выхаживали женушку. Ходить ден тридцать не могла, а потом еще до снега ко мне волхв возвертаться запретил. Потом вернулась. Хотя, видел, и боялась изрядно… — Боярин забрался обратно на полок. — Но я ее берег. Касался с нежностью, руки не распускал, обнять не смел. Оттаяла лапочка моя, повеселела, начался у нас лад да радость. Вот… Да токмо не утерпел я еще, всего только раз. Ласки совсем ум затуманили, чувства из груди прыгнули. Ну, и прижал я ее к себе крепко… Очнулся от крика страшного, да и понял, что опять поломал. Опять ее всю зиму и половину лета в святилище выхаживали. А как выходили — не вернулась она ко мне. Убегла куда-то. Ну, а я зарок дал: к бабам боле и близко не подходить. Поклялся. Так что, ведун, сам понимаешь. Мне эту девку прибирать никак нельзя. А тебе…

— А-а-а-а!!! — Поняв, что вынести этого жара он больше не сможет, Олег спрыгнул с полка, выбил плечом дверь, пробежал десяток саженей по стылой глинистой тропинке, влетел в озеро и ухнулся в него с головой.

Минут пять ведун парил в невесомости, избавляясь от убийственного тепла и напитываясь блаженной прохладой, потом подплыл к берегу. Вернувшись в баню, он недрогнувшей рукой превратил в пар ковша четыре, выпил примерно половину пятого, после чего легко вспрыгнул обратно на полок, вытянулся во весь рост:

— Вот теперь хорошо…

— Счас еще лучше будет, — многообещающе пробасил в самое ухо Радул м принялся охаживать Олега веником…

Великая вещь — банька. Выходишь из нее — и ощущение такое, будто не только тело, но и душу свою отмыл. Внутри все так спокойно, благостно, мягко. Утершись приготовленными в предбаннике полотенцами, путники переоделись во всё чистое — свежая рубашка и портки были с собой у каждого, — после чего покинули баню. Поджидавший их мальчишка тут же поднес крынку с холодным пивом и, спросив, где грязная одежа оставлена, шмыгнул в дверь.

— Постирают, — сообщил боярин и припал к широкому горлышку.

— Это я и сам понимаю. — Середин с тревогой следил, как быстро двигается Радулов кадык, а по усам и бороде сползают клочья пены. — Вот высохнуть бы успело.

— Как высохнет, так и тронемся, — безмятежно ответил богатырь, оторвавшись от крынки и протягивая ее товарищу. Внутри оставалось чуть меньше половины, и ведун, закрыв от удовольствия глаза, допил остатки.

Не спеша они тронулись к усадьбе, протиснулись в узкую дверцу, оставленную, видимо, как тайный ход, миновали изогнутый под прямым углом коридор и вышли во двор. Здесь их тоже ждали. Дворовая девка в зеленом сарафане с пышной юбкой — небось, снизу еще юбок пять поддето — проводила гостей в горницу хозяйского дома. Сама осталась снаружи, прикрыл дверь.