Жена тигра - Теа Обрехт

Утром на месте этой ужасной битвы осталась только пустая медвежья шкура да залитая кровью земля, на которой и по сей день не растет трава, не цветут цветы.

Сперва ему казалось, что он вообще не сможет уснуть, но с первыми лучами солнца мой дед почувствовал, что сдается под напором усталости, холода и невероятного облегчения, которое испытал, благополучно доставив домой жену тигра. Через несколько часов после рассвета мальчишка проснулся в том мире, который уже знал, что Дариша Медведь мертв. Марко Парович, проверяя силки на куропаток, поставленные у подножия горы, наткнулся на окровавленную медвежью шкуру и бегом вернулся в деревню, таща ее за собой и взывая к Богу.

К тому времени, как мой дед сумел все-таки заставить себя выбраться из постели и подойти к дверям, на площади уже собралась огромная толпа и женщины в цветастых платках пронзительно выкрикивали:

— Дариша мертв! Дариша нас покинул!

Мой дед стоял на крыльце рядом с Мамой Верой и смотрел, как эта толпа все разрастается. Среди людей он заметил и зеленщика Йово, и господина Нивена, который чинит плуги, и священника в грязноватой, покрытой пятнами сутане, и двух сестер, старых дев, которые жили неподалеку, на той же улице, и вышли из дому прямо в шлепанцах. Узнал он и еще с полдюжины односельчан, стоявших к нему спиной. Первая волна паники, возникшая, когда Марко Парович принес в деревню страшную весть, уже улеглась, и теперь на лицах собравшихся мой дед читал сомнения, нежелание верить в случившееся. Это были лица людей, которых он знал всю свою жизнь: красная физиономия булочника, пальцы у которого такие же мягкие, как тесто, искаженное лицо дочери булочника, которая задыхалась и клоками вырывала себе волосы, словно плакальщица на похоронах, и плечи у нее вздрагивали от рыданий, спокойное лицо аптекаря. Тот стоял чуть в стороне от толпы в наброшенном на плечи пальто и внимательно смотрел на пропитанную кровью медвежью шкуру, лежавшую на снегу, — все, что, по уверениям Паровича, и осталось от Дариши Медведя, словно самого охотника никогда и не существовало на свете.

Затем аптекарь наклонился, осторожно взялся за краешек шкуры и чуть приподнял ее. Она сразу стала похожа на огромное, мокрое, волосатое крыло.

— Бедняга, — услышал мой дед голос какой-то женщины.

— Нет, это уж слишком!..

— Все-таки мы непременно должны похоронить его как подобает.

— Да боже мой, что мы хоронить-то будем?

— Итак, ты совершенно уверен, что не заметил там больше никаких следов? — донесся до моего деда голос аптекаря.

— Господин аптекарь! — Марко Парович только руками развел. — Там весь снег был размешан, а земля, где они дрались, прямо-таки пропитана кровью!

Гул ужаса пролетел по толпе, люди стали креститься. Известие о страшной гибели Дариши заставило селян забыть об испытанном ими разочаровании и возмущении, хотя они только что сердились на Даришу из-за того, что он бросил их на произвол судьбы, не решившись сразиться с опасным противником. Теперь людям стало стыдно — ведь они порочили имя этого славного охотника, а он всего несколько часов назад погиб, сразившись с кошмарным тигром-оборотнем.

Одна из деревенских гончих, улучив момент, обнюхала медвежью шкуру, а потом подняла лапу и помочилась на нее. Над толпой пронесся гневный вопль. Шесть или семь рук сразу протянулись к шкуре. Кто-то пинком убрал с дороги пса, а Владиша, нервная система которого так и не восстановилась после давней встречи с тигром, грохнулся в обморок.

— Господи, давайте отнесем это в церковь, — сказал священник, и несколько насмерть перепуганных селян потащили туда окровавленную шкуру.

Аптекарь тем временем поднял Владишу, пристроил его к ступеньке крыльца, только тут впервые обратил внимание на моего деда, стоявшего в дверях, и сказал ему:

— Принеси-ка воды.

Мальчик бросился на кухню. Возвращаясь, он чувствовал, как внимательно смотрят на него деревенские женщины, прямо-таки глаз с него не сводят, но сам глядел только на аптекаря, от которого исходил знакомый, теплый запах мыла и трав. Он улыбнулся мальчику, когда тот протянул ему миску с водой.

Тут воздух задрожал от женских голосов.

— Значит, это твоих рук дело? — крикнула дочка булочника, как всегда чрезвычайно воинственно настроенная.

Мой дед попятился, снова поднялся к себе на крыльцо и уже оттуда посмотрел на нее.

— Не вздумай обратно в дом уходить! Нет, стой тут да лицо свое от нас не прячь! Стой и смотри. Вон что по твоей милости случилось!

Мама Вера тоже вышла на крыльцо и встала рядом с моим дедом, а дочка булочника продолжала орать:

— Как только вам не стыдно! Сколько же эта сука заплатила вам за дружбу? За то, что ты, Вера, ее, жену дьявола, привечала? Неужто не стыдно было такими делами заниматься?

— Ты лучше своими делами занимайся, — отрезала Мама Вера.

Но дочка булочника не сдавалась:

— Теперь это дело всех касается!

Мой дед молчал. Дневной свет и несколько часов сна как бы отделили мальчишку от того, что случилось прошлой ночью. У него было такое ощущение, будто он тысячу лет назад брел по глубокому снегу, поддерживая жену тигра. Детский разум не в силах был правильно воспринять происходящее. Противная дочка булочника прямо обвинила его в том, что он соучастник этого преступления, однако дед подозревал, что на самом деле никто здесь ничего толком не знает и не понимает. При этом он все же опасался, что найдется кто-то, кто выйдет вперед и скажет, будто видел, как мальчишка украдкой выскользнул ночью из деревни. Дело могло сложиться и еще хуже, если кто-нибудь стал невольным свидетелем того, как он вел глухонемую девушку домой и она то и дело проваливалась в снег под тяжестью своего огромного живота. Потом этот человек обнаружил и их следы, которые затем скрыл ночной снегопад.

Ночью мой дед лежал в постели и тщетно пытался согреть ледяные ступни, руки, подергивающиеся от нервного напряжения, унять непрерывную дрожь, от которой все тело покрывалось мурашками и даже волосы на голове шевелились. Он был уверен в том, что Мама Вера слышит, как громко и испуганно стучит его сердце. Все же мальчишку грела мысль о том, что им с женой тигра удалось благополучно уйти от преследования. Но теперь он попросту не мог не думать о Дарише, хоть и был еще слишком мал, чтобы до конца понять, что именно случилось с этим знаменитым охотником на медведей. Его терзало чувство вины, ответственности за то, что случилось с Даришей. Оно не оставляло его всю жизнь. Тогда, девятилетний, насмерть перепуганный, он стоял в дверях своего дома и с ужасом смотрел, как деревню охватывает паника, лишающая людей остатков всякого здравомыслия.

— Все это слишком далеко зашло, — сказал дровосек. — Она так нас всех одного за другим изведет.

— Придется, видно, нам всем отсюда убираться.

— Нет, мы должны изгнать эту суку из нашей деревни! — твердо заявил Йово. — А сами тут останемся.