Двойник для шута - Виктория Угрюмова

— Он бредит. Быстрее.

По знаку командира гвардейцев телохранители окружили императора, и он, довольно бодро поднявшись с места, двинулся к поджидавшему его экипажу.

— Алейя, — испуганно спросила молодая государыня. — Что это… с императором?

— Надеюсь, что это обычное переутомление и результат общего перегрева. На нем слишком темные одежды, возможно, это как-то повлияло. Не беспокойтесь: во дворце им тут же займутся, а нащи молодцы быстро доставят сюда надежную замену. Ох, хоть бы меня кто заменил: я тоже ужасно устала.

— Тебе не нравится турнир?

— И тебе однажды разонравится, дорогая моя. Просто для этого нужно время и еще раз время. Первые десять-пятнадцать раз действительно захватывает дух, а после привыкаешь и считаешь, что три дня — это многовато для того, чтобы несколько сотен бойцовых петухов выясняли между собой отношения. И дня достаточно.

Как Аластер и обещал, они с Теобальдом очень быстро исполнили задуманное, и уже спустя полчаса император, только облаченный в темно-красные, шитые золотом одежды, занял свое место подле супруги. Поэтому те из зрителей, кто обратил внимание на отъезд его величества, получили исчерпывающее и наглядное объяснение: императору стало жарко, и он побывал во дворце, чтобы освежиться и переодеться. Об этом незначительном факте почти сразу забыли: такое случалось довольно часто.

— Как он? — спросил Аббон Флерийский, едва исполинская фигура Аластера возникла в ложе.

Тот сделал красноречивое движение бровями и покосился на Арианну. Затем ответил довольно внятно:

— Уже не о чем беспокоиться. Разберешься во дворце.

Увидев, что все титулованные особы вновь находятся на своих местах, церемониймейстер явился к Аластеру за разрешением начинать третий, решающий поединок.

Под пение фанфар Амхарау и Лагуамбон стали медленно съезжаться друг с другом. Поскольку оба были выходцами с Ходевена, то вместо обычных копий, принятых в такого рода турнирах, воины были вооружены яхадинами — тяжелыми, в два человеческих роста длиной, снабженными многочисленными крючьями и лезвиями. И хотя сейчас эти кошмарные орудия убийства были снабжены защитными чехлами, ими все равно можно было серьезно покалечить противника.

Уклоняясь от удара рыжего унанганца, Амхарау легко соскользнул с седла и повис у правого бока коня. Яхадин Лагуамбона пронзил воздух в том месте, где он был секунду назад. А рамонец, изогнувшись, как дикая кошка, вцепился в ногу соперника и дернул с такой силой, что унанганец был выкинут из седла. Другой бы на его месте просто грянулся оземь, но Лагуамбон сумел сделать в воздухе головокружительное сальто и приземлился на полусогнутые ноги. Конь уносил рамонского вождя прочь, но его противник долго не думал: разбежался, используя свой яхадин, как простой шест, и взвился в воздух. Он летел, словно огромный снаряд, пущенный исполинской рукой, — и изо всех сил ударил Амхарау ногами в спину. Скорость, с которой несся рамонский жеребец, спасла его господина от серьезных увечий, но и он не удержался на спине коня.

Теперь оба воина были пешими. Они отбросили свои великанские копья и обнажили мечи.

Унанганский меч — кривой, с расширяющимся к концу лезвием и витой гардой, полностью закрывающей кисть, столкнулся с шедевром рамонских мастеров — прямым двуручным красавцем, годившимся только для таких гигантов, как Амхарау Красноклювый. Сверкали в лучах вечернего солнца серебряные рога на шлеме Лагуамбона, злобно щерилась с черного щита голова саргонской гадюки. И свирепо глядел рубиновыми глазами царственный орел, венчавший шлем рамонца.

Битва была долгой. Они сталкивались с грохотом и воинственными криками, рубили с плеча, использовали редкие приемы борьбы и окончательно покорили публику. Выбрать достойнейшего было почти невозможно. Но абсолютного равенства все равно не бывает, и рано или поздно, но объявляются победитель и побежденный.

На этом турнире скорбная участь побежденного досталась Лагуамбону. Можно долго спорить о том, просто ли ему не повезло, или Амхарау Красноклювый был мощнее и ловчее, был бы исход сражения другим в следующий раз, — но только стоит ли тратить время на праздные разговоры. Победитель роанского турнира определился. Им стал Амхарау Красноклювый, и ему принадлежала корона.

Ходевенцы визжали так, что уши закладывало.

Рамонец подошел к императорской ложе и преклонил колени перед государем. Ортон — юный и прекрасный как никогда — поднялся со своего места и с ослепительной улыбкой возложил драгоценное украшение прямо на шлем победителя. Драгоценные камни осветили лицо Амхарау, заставив его глаза сверкать еще ярче.

— Император! — торжественно и громко произнес рамонский вождь. — Я обещал посвятить эту победу главному украшению твоей короны — государыне Великого Роана, императрице Арианне. Но победа эта не так значительна и весома, чтобы я не краснел, прося императрицу принять корону победителя в свои руки! Я прошу милости, великий государь, и смиренно жду, что ты согласишься даровать ее мне!

— Учтивая речь, — сказал Шовелен, обращаясь к Аластеру. — Гладкая речь, но дерзкие слова и страшный смысл. Так и возникают международные конфликты. Если рамонец говорит, что он смиренно просит, то отказывать ему нельзя: это самое страшное оскорбление. Впрочем, — усмехнулся граф, — самых страшных оскорблений в Рамоне столько, что хватит на весь остальной мир и еще останется.

— Что ж, у императора нет выбора, — пожал плечами герцог Дембийский. — Интересно, чего попросит этот юноша.

— Боюсь, герцог, что я догадываюсь. Ему нужна еще одна победа — гораздо более почетная.

Шовелен оказался прав. Когда император милостиво кивнул и ответил, что он исполнит просьбу победителя, ибо уверен, что рыцарская честь последнего не допустит, чтобы он возжелал чего-либо недостойного, Амхарау воскликнул:

— Я вызываю на поединок этого могучего и славного воина, дабы победой над ним доказать, что я воистину имею право посвятить свою славу прекраснейшей из прекрасных!

— По-моему, — заметила Алейя Кадоган вполголоса, — он объясняется тебе в любви, Арианна.

— Не могу сказать, что мне это приятно.

— Но он же такой красавец.

— Алейя, не мучай меня.

Тем временем император спросил:

— Какого воина ты хочешь вызвать на поединок?

— Вот этого! — молвил Амхарау, указывая на Аластера.

— Господи! — вырвалось у Аббона Флерийского.

— Нет! — прозвучал твердо и непреклонно голос Ортона. — Этот воин мне, своему господину, дал клятву не принимать ничьего вызова и никогда не участвовать в турнирах. Но ты можешь выбрать любого другого роанского рыцаря.

— Ваше величество, — сказал Красноклювый. — Насколько мне известно, гвардейцы императора никогда не принимают участия в этом состязании, словно заведомо уверены в своем превосходстве. Я хочу состязаться с лучшим из них на глазах у всех, чтобы все видели, что любой воин может быть однажды побежден другим.