Гроза в Безначалье - Генри Лайон Олди

Наконец рассосалось и отребье, наплыв народа закончился, и караульщики с облегчением утерли лбы.

— Что-то купчишек сегодня маловато, — с видом знатока заметил самый молодой из стражников, этакий хрусткий огурец-пупырец, в очередной раз поправив сползающий на глаза шлем.

Вокруг шлема был намотан полосатый тюрбан, предохраняя металл от прямых лучей солнца.

— Так день ведь не базарный, — пояснил молодому старшой, обладатель непроходящего пунцового прыща на носу, за что успел не только заработать кличку Носорог, но и перестать на нее обижаться.

Острословы караулки уже всерьез подумывали сменить Носорога на Рогоноса, а то и на Рогоносца — чтоб не привыкал.

И жене старшого веселее…

— Зато рвани… — протянул молодой и брезгливо скривился.

— Это ты настоящей толпы не видал, — снизошел до разговора начальник караула. — Вот когда праздник или там Божьи именины — каких уродов тут только не увидишь! Пропускаешь, а сердце не на месте… Говорят, уж и указ такой подготовили, чтоб на усмотрение караула, а ежели Бог явился под личиной, так Боженька сам за себя разберется! Подготовили, да все никак не примут.

— Кстати, об уродах, — заметил сухощавый стражник-долговяз, похожий на сонного богомола, который до того дремал, привалясь к стене рядом с воротами. — Вон один метется…

«Богомол» дремал везде и всегда, но его дремучесть мало кого беспокоила: бродяг с язвами первым вынюхал именно он и ткнул в их сторону мосластым пальцем.

Вот и сейчас: первым заметил бредущего по дороге человека опять же он, а не кто-то другой. И, обозвав путника уродом, был недалек от истины.

Во-первых, был путник черен лицом и телом, так что даже потомственный дравид рядом с ним показался бы белой лебедью. Во-вторых, сплюснутую морду обрамлял веник огненно-красной бороды и спутанной рыжей шевелюры. В-третьих…

— Ну и рожа! — пробормотал Носорог, невольно крепче сжимая копье. — Ежели обезьяной прозвать, так любая обезьяна обидится!

Вдобавок к главным прелестям, двигался человек боком, косолапя и подпрыгивая на каждом шагу — однако до ворот добрался довольно быстро. Одет он был в мешковатую хламиду из дерюги, более всего мешок и напоминавшую, а подпоясан мочальной веревкой. В лапах же урод держал отполированный до блеска посох, а на спине нес потертую корзину с крышкой, в каких сердобольные папаши-мамаши безногих чад таскают.

— Ракшасов-недомерков пускать не велено, — старшой радушно осклабился навстречу гостю-чернецу.

Остальные стражники заулыбались, предвкушая потеху, только «богомол» продолжал спать или делать вид, что спит.

— А «домерков», значит, велено? — нагло осведомился урод, и старшой не сразу нашелся что ответить.

— Вырастешь — узнаешь! — заспешил пособить начальству молодой стражник.

— Сейчас, — с легкостью согласился чернец и шагнул ближе.

Стражники так и не поняли, что произошло. Им вдруг показалось, что темнорожий урод стал вдвое выше ростом, глазищи его полыхнули янтарным пламенем, губы широко растянулись в плотоядной ухмылке, обнажая частокол острых и кривых клыков…

— Ятудхан! Колдун-оборотень! — в смертном ужасе выдохнул молодой, бледнея. — Щас в мангустов превратит!

— Ну что, теперь пропустите? — с ехидцей поинтересовалась страхолюдина.

— Пропустим! В ад мы тебя пропустим! — старшого бил озноб, но он все же двинулся навстречу ракшасу, выставив перед собой кованый трезубец.

Тяжесть оружия в руках — а старшой трезубцем владел изрядно, за что однажды удостоился похвалы самого Грозного! — малость успокаивала.

— Прочь отсюда, тварюка, а то попробуешь вот этого! — и караульщик сделал короткий выпад.

Страшилище попятилось. Стражники сгрудились позади старшого, ощетинившись железом, сонный «богомол» так и не отлепился от стены, но пальцы долговяза скучно поигрывали двумя бумерангами-ришти.

— Да ладно вам, совсем шуток не понимаете! — ракшас, ятудхан или кто он там был, сник и разом принял свой прежний облик.

Забыв объяснить: была ли его личина наваждением, марой — или…

— Уж и повеселиться бедному отшельнику нельзя! Сразу давай железяками в пузо тыкать… Расступись, парни! Мне в город надо. К царице вашей… во дворец.

— Во дворец! — грохнули стражники дружным хохотом, сбрасывая недавнее напряжение и испуг. — О-хо-хо, а-ха-ха, насмешил, умора! Да кому ж во дворце такое пугало понадобилось?! Врешь ведь, нищеброд!

— Ну скажи честно — врешь? — беззлобно обратился к уроду начальник караула.

Старшой всегда был отходчив.

— Брахман никогда не опустится до осквернения своих уст ложью, — холодно отрезал чернец совсем другим тоном, и смех разом стих.

Действительно, только сейчас караульщики обратили внимание на священный Джанев — кастовый шнур брахмана. Сплетенный из трех нитей хлопка, он свисал с левого плеча незнакомца, будучи пропущенным наискосок под правой рукой.

— Ну хорошо, если ты и впрямь брахман, — старшой мало-помалу очухался от потрясения, обнаружив в ракшасе жреца, — то прощения просим! Но только (он хитро сощурился), кто это сможет подтвердить?

— Вам что, псы, мало священного шнура и моего слова?! — вновь полыхнули гневом янтарные глаза чернеца.

— Шнур и слово — дело хорошее… — старшой по-прежнему загораживал пришельцу дорогу, держа трезубец наперевес. — А скажи-ка лучше: нет ли у тебя знакомцев в Хастинапуре? Или, допустим, родичей — кто бы мог признать тебя и успокоить наши сердца? А то, понимаешь ли, пугаешь людей при исполнении всякой марой, лезешь в город то ракшасом, то брахманом, то вообще… Почем я знаю, может, ты и вправду ятудхан-оборотень! А шнур-Джанев спер у настоящего брахмана!

— Родичи? — зловеще оскалился сомнительный брахман, и стражников мороз продрал по коже. — Есть, как не быть… Мамулька, однако, имеется — вы ее еще царицей кличете, мамульку мою разлюбезную! Ну и опять же регент ваш. Грозный… Братан он мне. Сводный.

Урод противно ухмыльнулся и добавил сквозь зубы:

— Своднее не бывает. А меня, парни, зовите Вьясой. Запомнили?

— Точно, что Вьяса, — тихо пробормотал Носорог, боясь верить и боясь не верить. — Расчленитель и есть. А еще кто-нибудь может подтвердить, что ты — Вьяса? Ну и… что нам надо это запоминать?!

— Пожалуй, еще пара храмовых брахманов, — небрежно махнул рукой Вьяса, быстро возвращаясь к прежней развязной манере. — Являлись как-то ко мне в ашрамчик, языки почесать — только имен я их не запомнил! Вот ведь странно, парни: Веды помню, Веданги помню, Пураны-сказания и Шастры-трактаты — назубок! А имена как корова языком! Вот тебя небось Носорогом кличут, а я и не помню… И даже не слыхал никогда!

— Понимаешь, уважаемый, — проникновенно заговорил старшой, на всякий случай стараясь не гневить без нужды странного чернеца (а вдруг и впрямь тот, за кого себя выдает?!). — Царица Сатьявати сейчас больна, ее тревожить не след! Имена достойных брахманов, которые могли бы тебя признать, ты запамятовал. А вызывать сюда Грозного… Сомневаюсь, что регент мигом бросит все дела и примчится к воротам Восхода! Просто же пустить тебя в город, после твоего представления, я, извиняй, не могу! Может, подскажешь, что нам делать? Если ты действительно великий мудрец Вьяса — ты без труда найдешь выход!