Дары ненависти - Яна Горшкова

Грэйн не любила Синтаф, и ей вполне хватило этих дней, чтоб понять – чувства полностью взаимны. Империя посланницу Ролэнси тоже не любила. При желании, конечно же, ролфи смогла бы найти в окружающих сельских пейзажах множество достоинств, притом не считая возмутительного обилия пахотных земель. Небеса смилостивились и вдруг обрушили на равнины Синтафа настоящую весну, с птичьим щебетом и теплым ветром, пригревающим солнышком и за одну ночь укутавшимися в зеленую дымку перелесками. Высокую прозрачную голубизну не омрачало ни единое облачко, влажная земля исходила паром, и даже старый заморенный мул повеселел и перешел с шага на тряскую рысцу. Одна только эрна Кэдвен сидела, набычившись, на передке фургона мрачнее самой черной тучи. Ничто ее не радовало, ничто не прельщало. А все потому, что чуяла ролфи самим волчьим нутром своим – неспроста эта удача. И погода, и молчащая шуриа, и солнечные лучи, щекочущие открытую шею, и даже то, что вот уже больше суток девушка не ощущала ни отзвука диллайнской магии, – все, все это не просто так. Боги одарили милостью, но не получили в ответ благодарственных жертв… а Локка и Морайг – не те богини, от которых можно откупиться туманными обещаниями и отговориться неудобными обстоятельствами. Наверняка уже грядет какая-нибудь неожиданность, подстерегает, как убийца в засаде, а вся эта весенняя благость привольно раскинувшегося вокруг щедрого равнинного края – просто ширма, за которой так удобно прятаться наемнику с отравленным ножом. И даже проведенный в дороге без приключений яркий и теплый день, и нежный туманный вечер на берегу живописной речушки, и радостно хрустящий едва зазеленевшими веточками мул – ничто настроения эрне Кэдвен не улучшило. В размеренной покойной езде по неожиданно приличной (для Синтафа, конечно!) дороге ролфи одолела не столько ностальгия, сколько меланхолия. Думалось о разном, вспоминалось неожиданное. К примеру, серые в прозелень, совсем как эта весенняя лесная дымка, глаза лорда-секретаря. И то, каким огнем осветились они – полно, не померещилось ли? – тогда, в его доме, в его кабинете, когда Священный Князь так вовремя… так не вовремя вмешался. Боги, боги мои… к чему все это? Зачем? Этот Синтаф, эта шуриа… и тот шуриа, тот, который был на корабле… ради Ролэнси, а вовсе не для того, чтоб лорд Конри одобрительно кивнул и потрепал по щеке, словно послушную суку из своей своры, взявшую красного зверя. Ради Кэдвена, в конце концов! Оборвись жизнь Грэйн прямо тут, сейчас, немедленно… или хуже – попадись она в когти диллайн – разве лорд-секретарь вспомнит о ней хоть с толикой сожаления? Кто зажжет по ней поминальный огонь в дни темной Локки, когда ляжет она в черную теплую землю Синтафа, – не Конри же!

Угнетенная раздумьями и предчувствиями, Грэйн всю дорогу молчала, не пытаясь больше ни петь, ни мучить долгими речами безгласную графиню.

Вечер был тих и безмятежен. В речушке плескалась рыба, но добывать ее ролфи почему-то не тянуло. Не хотелось даже курить. Привычно поухаживав за пленницей, эрна Кэдвен долго лежала на спине, слушая ровное дыхание шуриа, и смотрела на узенький серп убывающей Морайг. Скоро, скоро… три дня, не больше. Серебряная Луна закроет лицо траурным покрывалом, и придут дни, точнее, ночи поминовения. Но сможет ли Грэйн зажечь на этот раз «родительскую» свечу? Она не знала. Единственное, в чем эрна Кэдвен была точно уверена, – так это в том, что умрет прежде, чем когти Локки или копье Морайг оборвут жизнь шуриа. Иначе все было бессмысленно. Абсолютно все.

«Успеть бы только освободить ее от оков и безмолвия, прежде чем…» – подумала Грэйн, засыпая. Впрочем, для того чтоб нарушить узор и порвать плетение, достаточно одного-единственного знака, так что…

Сны эрны Кэдвен на этот раз были тревожны и бессвязны. Верно, боги не желали, чтоб ролфи слишком расслаблялась. Грэйн несколько раз просыпалась, тревожно вслушиваясь в ночные шорохи и скрипы, ловила дыхание пленницы и, в конце концов, попросту переложила шуриа так, чтоб чувствовать стук ее сердца. И едва лишь краешек солнца показался над кромкой леса, подхватила леди Янэмарэйн, запрягла мула и двинулась дальше, к Синхелму. На душе у Грэйн было погано, так погано, как никогда прежде не бывало. Даже сидеть в каменном мешке форта Логан и слышать, как строят для тебя виселицу, и то, казалось, было повеселее.

И, в общем-то, предчувствия ролфи не обманули.

Город открылся после очередного подъема дороги. Остановив повозку, Грэйн несколько минут созерцала раскинувшуюся внизу панораму: окруженная холмами долина, надвое разделенная неширокой рекой, и сам городок, по большей части расположенный на правом, северо-восточном берегу. Площадь, крыша ратуши… а на отшибе, на выезде – окруженный то ли садом, то ли парком комплекс храмовых построек. Прищурившись, Грэйн разглядела даже золоченый символ диллайнского бога на шпиле храма.

«Ну, а чего же ты ждала? – подумала ролфи. – У них тут в каждой деревне по совиной молельне. Не нарваться бы на жрецов… ох…»

В общем-то, опасения эрны Кэдвен были весьма обоснованны. Риск был – и немалый. Наличие крупного храма предполагало также и присутствие диллайнского жреца-тива, а то и настоящего эсмонда – чем боги не шутят? Кроме того, насколько разглядела ролфи, в Синхелме пересекались целых три дороги, словно лучи разбегаясь от центральной площади в разные стороны. Значит, там и почтовая станция есть… и это плохо. Довольно крупный городок-то, для провинции. В таком, находись он на Ролэнси, наверняка имелась бы и местная штаб-квартира ополчения, и Совет окружных Эрнов, и полицейская станция… а что найдется в Синтафе?