Граница горных вил - Ксения Тихомирова

Он пришел в себя уже под землей. В дороге его чем-то кололи, чтобы не осложнять транспортировку. От этого состояние Андре только ухудшилось. Первые впечатления: палата без окон, больничная кровать и белый балахон вместо одежды. Исчез ремень, кольцо, мешочек с медальоном. Все вокруг было незнакомо, кроме одного: в воздухе чувствовался душный запах газа — того самого. Несильный, едва уловимый, постоянный.

Потом начали появляться люди. Неразговорчивые медики установили, что больной пришел в себя. Следом явились неповоротливые «генералы»: удостоверились в том же своими глазами и удалились, не сказав ни слова. После чинов — опять медики, не отвечавшие ни на какие вопросы ни на каких языках. Да он и без расспросов понимал: из этой палаты так просто не уйдешь, даже если бы он мог идти или бежать, как бегал раньше. Пост у двери, пост в конце коридора, и сколько их еще — дверей и постов между камерой и свободой?

Ему понадобилось гораздо больше времени, чем Саньке, чтобы заговорить, подняться на ноги и кое-как избавиться от того мерзкого состояния, которое дает контузия. Это вообще-то процесс очень долгий. Правда, в подземном госпитале ощущения пациента никого особенно не интересовали. Врачи без его помощи и ведома решили, что он готов к серьезным разговорам.

Первый из них произошел в ночь перед официальным собеседованием с «генералитетом». Начальство изредка заходило в камеру и раньше; молча рассматривало пленника и уходило. Он тоже рассматривал визитеров, оценивал, раскладывал по полочкам — насколько это мыслимо при таком безмолвном созерцании. И выделил среди них одного, которого назвал для себя «штатским» и «барином». Он был таким же, как и все они, тяжелым, с набрякшими, в три этажа, мешками под глазами (Андре подумал, что он тяжко болен, поскольку никогда еще не видел алкоголиков). Возраст его определить было непросто: ему могло быть сорок, а могло быть шестьдесят. Он лысел, седел, толстел и на все плевал.

Как и прочие, этот человек привык командовать, но если прочие командовали в прямом смысле — рявкали и орали (это очень сказывается на очертаниях рта и подбородка), то «штатский» привык повелевать чуть ли не взглядом. Между ним и «генералами» чувствовалась взаимная презрительная неприязнь. Силы, по выкладкам Андре, были равны: «штатский» не мог отменить «генералов», а «генералы» — «штатского». В какой-то миг, встретившись с ним глазами, Андре увидел, что этот человек имеет на него свои собственные, обдуманные, дерзкие и непростые виды, может быть, ничего общего не имеющие с видами Альбера. На фоне этого патриция весь прочий генералитет выглядел несколько растерянным и вообще простоватым.

«Штатский» явился в палату ночью. На ночь внутренний пост снимали, свет гасили; оставалась лишь синяя дежурная лампа над входом. И прекращалась суета. Андре не слышал, как он появился. «Штатский» сел у кровати и смотрел ему в лицо так пристально, что, наконец, разрушил сон. Андре открыл глаза. Посетитель кивнул ему и медленно, отчетливо спросил:

— Ты понимаешь, что тут говорят?

— Да.

— Почему?

— Я знаю много языков.

— А по-шведски говоришь?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Не знаю, когда еще удастся поговорить без свидетелей. И без прослушки.

— Вы уверены? — чуть усмехнулся Андре.

— Да. Я здесь единственный специалист по электронике. В этом больше никто в их лавочке не разбирается. Но тебя записывают круглосуточно. Сейчас ты спишь, на пленке тишина, и время у нас есть.