Слой - Евгений Прошкин

– Он на Родине. Да, Алексей Евгеньевич, его так звали.

– Дочка у него на пироги мастерица, – душевно произнес Немаляев. – С яйцом и капустой особенно.

Добряк в больнице не врал, Сан Саныч действительно помнил старых друзей.

Немаляев прочитал несколько строк и судорожно перевернул страницу.

– Если вы надеетесь, что Борис написал учебник «как свалить из ада и поселиться в раю»… а вы надеетесь… Так вот, зря. К сожалению. Надо остаться и благоустраивать. Благоустраивать ад, Сан Саныч.

– Костя, что ты хочешь взамен?

– Мы уже поменялись.

– Ты объяснишь, как отсюда уйти, и я уйду, – настойчиво повторил он. – По-моему, это хорошая сделка. Здесь я вам мешать не буду. Банкуйте.

– Некому, – ответил Константин. – Некому, кроме вас, Сан Саныч.

– Ты же знаешь, как это сделать!

– Знает только Борис, но мы с Петром его давно закопали. Кстати, первое условие: сотника вы тоже не тронете.

– «Тоже»? – С сарказмом сказал Немаляев. – Первое условие? Условие чего?

– Мирного договора. За этим я, собственно, и пришел.

Сан Саныч скрестил руки на груди и уставился в окно.

Людмила исподтишка улыбнулась Косте и полезла за сигаретой, но сумочка была пуста.

– Так как насчет чая? – Осведомился Константин. – И сотника.

– Пусть сам выбирает. Единственное, что я могу тебе обещать.

– А наш договор?

– Благоустраивать ад… – печально произнес Немаляев. – Мне надо подумать.

Он сел в кресло и нажал на кнопку. Часть стены развернулась, и из смежной квартиры вошла симпатичная девушка. Склонившись так, что в декольте было видно все, до самого пупка, она катила перед собой низкий сервировочный столик. На столике был чай.

* * *

– Ты про аварию смотрела? – Обратилась одна телефонистка к другой.

– С Горшковым? Который магнат?

– Ну да. Как это он разбился? Небось, пьяный был.

– Магнаты сами по себе не разбиваются, – многозначительно произнесла она. – Там еще, говорят, деньги кругом валялись. Деньги, деньги – весь лес в деньгах.

– И еще с ним этот был…

– Да, да. Этот, как его?..

Кокошин иронично посмотрел сквозь перегородку – обе женщины были одеты в застиранные блузки, такие же похожие, как и их серые лица. Он давно заметил, что чем человек беднее, тем ближе к сердцу он принимает беды магнатов.

– Забыла фамилию.

– А, ты о нем? Сейчас… Мурманск – третья, – сказала она в микрофон.

Кокошин зашел в кабину и, закрыв стеклянную дверь, снял трубку.

– Здорово. У меня все в порядке. Как у тебя?.. Ясно… Погода? Жарко. Да, виделся тут с одноклассником. Ездили на дачу. Шашлык был… И даже вкуснее, чем думал. Да, такого шашлыка мы с тобой еще не ели.

Он помолчал, давая абоненту усвоить информацию. Насчет шашлыка его поняли правильно.

– А?.. Тетя Рая?.. Тетя Рая в порядке, – сказал Кокошин.

Это означало, что звонок не контролируется. Теперь, после соблюдения условностей, можно было просто поболтать.

– Как там мои? Ты к ним заглядывал?.. Что-о? Кавалер?! Ей же только четырнадцать! Ну, девка!.. Погодите, вот я прилечу…

– Хабаровск – четвертая, – объявила женщина.

Молодой человек, нетерпеливо топтавшийся у стенда с поздравительными открытками, влетел в узкую будку и завопил:

– Алле! Алле, Маша! Алле!!

Ожидающие на переговорном пункте недовольно переглянулись. Каждый подумал об одном и том же: эти приезжие всегда чем-то выделяются. Все дело в недостатке воспитания.

– Маша, Маша! Алле!! – Надрывался молодой человек. Потеряв терпение, он два раза треснул по аппарату.

– Эй! Чего долбишь? – Крикнула телефонистка. – Ты что, с гор спустился? Если не слышно, подожди, я второй раз соединю.

– Да нет у меня времени, – взмолился он, выбегая из кабинки. – Поезд! Я лучше с вокзала.

– Вызов отменить, что ли? – Рассердилась она. – Сами не знают, чего хотят.

Молодой человек забрал в окошке деньги и опрометью выскочил на улицу.

– Смоленск – шестая, Рига – первая, Брянск – восьмая, – подряд назвала женщина. – Кто с Мурманском говорил? Гражданин, вы где? Третья!

– Да он там еще, – сказал кто-то. – Третья занята.

– А что он, заснул? Связи-то нет уже. Гражданин! Позовите его.

Мужчина в очках-линзах подошел к третьей кабине и тактично постучал. Кокошин неподвижно сидел на откидном стульчике. Мужчина постучал еще – Кокошин не шевелился.

– Похоже, заснул, – беспомощно улыбнулся очкарик и наконец осмелился открыть дверцу.

Он тронул спящего за плечо и тот, не меняя позы, вывалился наружу. Черная рубашка Кокошина промокла от пота – но только на спине, и каким-то странным пятном неправильной формы.

Позже в фанерной перегородке между кабинками нашли два маленьких отверстия.

– Да лет семнадцать… – сказала плачущая телефонистка.

– Худой, сутулый, волосы немытые… – добавила вторая.

– Деревня – он и есть деревня…

В протокол занесли: «особые приметы отсутствуют».

* * *

– Не горячись, – молвил Кокошин. – Четырнадцать лет – возраст нормальный. Главное, чтоб до постели не дошло, а в подъезде потискаться – это можно. Вспомни себя-то! Алле… Алле, ты меня слышишь? Алле!

Он подул в трубку и, не дождавшись ответа, бросил ее на рычаг. Москву, как всегда, отключили, но это было не страшно. Самое важное он уже знал. Тетя Рая в порядке, а шашлык вкусный. Брательник сказал, такого еще не ели. Похоже, все складывалось даже лучше, чем он планировал. Кокошин попытался представить, как это – лучше, но у него не хватило воображения.

Сверху раздались знакомые аккорды. Он зарычал и с ненавистью уставился в потолок. Каждый день жена соседа садилась за пианино и насиловала жильцов Рахманиновым. Больше всех страдал Кокошин. Инструмент стоял прямо над большой комнатой, и он, как глухая бабка, был вынужден врубать телевизор на полную – иначе фильм превращался в немое кино с тапером. Кокошин пробовал немножко поскандалить, но наверху жил такой же генерал, только с синим просветом на погонах. Летун. В случае повторной попытки авиатор обещал спустить его с лестницы. Повторить наезд Кокошин не решился, лишь сильней возненавидел журналистов, лопочущих о мифических генеральских особняках. Те особняки, что он видел под Мурманском, принадлежали как раз журналистам.

В музыкальный строй вклинился птичий фа диез, и Кокошин, занятый своими мыслями, не сразу сообразил, что это дверной звонок. Он традиционно пожелал пианистке перелома пальцев и пошел открывать.